\documentstyle[A4]{book}
\def\contentline#1#2{\noindent\centerline{#1\dotfill#2}\par}
\begin{document}

{{{\it Рассказы}}}

\section{КУЛПОВСКИЙ МЕМОРАНДУМ }






          Честно говоря, поначалу я  даже  не  мог  представить  -
     каким образом мне удалось попасть на закрытое заседание столь
     ответственной комиссии. Я ехал с работы.  Обычный  маршрут  -
     пешком, метро, автобус... Стоп - до автобуса дело  не  дошло.
     Метро, очень длинный пролет, потом вроде моя станция, светлое
     фойе... Я вышел (почему-то один). После, как во  сне,  как-то
     вдруг, очутился в круглом конференц-зале. Черт, - еще подумал
     я, - метро и конференц-зал, похоже на  сон.  Именно  я  сразу
     подумал про сон. Заснул, думаю, наверное в  метро.  Работа  у
     меня ночная, астрономическая. Не высыпаюсь. Но тут  сообразил
     - раз я думаю, что это сон, так, значит, точно не  сон...  Но
     вскоре я перестал мучиться сомнениями. Мое внимание полностью
     переключилось на происходящее вокруг.

          Я сразу понял, что это конференц-зал, хотя по форме и не
     обычный. Но все остальное было точно, как в нашем институте -
     плотно составленные ряды кресел (так что не пройти), огромная
     черная доска в дубовой раме, залатанная в нескольких  местах,
     носившая  следы  отчаянной  борьбы  докладчиков  с  непишущим
     мелом. В общем, все довольно обычно. Все - кроме докладчика и
     слушателей. Вот это были лица! Собственно, лиц-то и не  было,
     по крайней мере не у всех. В зале сидело  -  чуть  не  сказал
     человек - штук сорок каких-то существ,  очевидно,  внеземного
     происхождения.  Многообразие   форм   говорило   о   собрании
     каких-нибудь галактических наций  (в  чем  я  незамедлительно
     убедился). Был и  президиум.  За  огромным  столом,  покрытым
     чем-то зеленым, кроме председателя, который отождествлялся по
     огромному гонгу, стоявшему напротив,  восседали  двое  членов
     президиума, похожих на доисторических саблезубых тигров,  как
     их рисуют в палеонтологических музеях.

          Над  президиумом   свешивался   кумачовый   транспарант:
     "ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ V11 АССАМБЛЕИ ГАЛАКТИЧЕСКИХ  СООБЩЕСТВ  ПО
     БОРЬБЕ С КОНТАКТАМИ". В зале  царила  приподнятая  атмосфера,
     характерная   для   тех   симпозиумов,   конференций,   школ,
     ворк-шопов, на которых выступления четко регламентированы,  а
     продолжительность рабочих заседаний и перерывов на кофе и чай
     подобрана в правильной пропорции.

          Как только я появился в зале, ко мне  подкатил  один  из
     организаторов. Учтиво поприветствовав, что-то вроде:  "Ай  эм
     вери глэд ту си ю" (при этом повилял хвостом) - спросил:  "Вы
     земнянин?". Я на всякий случай согласился. Он  отвел  меня  к
     креслу,  на  котором   лежала   перфокарта   с   надписью   -
     "Забронированя для  представитиля  Земноводных".  Земноводных
     было написано именно с большой буквы.

          Забавная  сценка  произошла,  когда  мы  пробирались   к
     отведенному для "представитиля Земноводных"  месту. Хвостатый
     организатор   протискивался   между   рядами,   повторяя   на
     украинском языке: "Звыняйтэ,  звыняйтэ..."  Это,  признаться,
     меня удивило: почему на украинском? Но еще больше я  удивился
     тому, что сидевшие в моем  ряду  участники,  вставая,  дружно
     отвечали на том  же  украинском:  "Будь  ласка".  Вдруг  наше
     продвижение приостановилось. "Звыняйтэ, - говорил  хвостатый,
     - Стенд ап, будь ласка". Однако, существо  не  шелохнулось  -
     оно спало. Мой провожатый повторил просьбу, и  подергал  того
     за плечо. Сидевший, наконец, откликнулся, просипев,  что  он,
     мол,  уже  давно  стоит  и  что  понятие   "сидеть"   напрочь
     отсутствует в повседневном лексиконе его народа, да и  лишено
     смысла  в  общефилософском  аспекте.  Провожатый   растерянно
     посмотрел на меня:

          -Извините, пожалуйста, за  задержку.  Ну  действительно,
     как можно требовать, чтобы человек встал, если он не сидит  и
     сидеть в принципе не может? Вот пылесос, например,  его  тоже
     не посадишь...

          Хвостатому, видно, понравилась эта тема и  он  начал  ее
     развивать, но тут стоявший сидя как-то весь скукожился  и  мы
     протиснулись в образовавшийся проход. Инцидент был исчерпан.

          Я уселся, разглядывая перфокарту. В ней не  было  ничего
     необычного. Мне это стало  почему-то  неприятно.  Я  еще  раз
     перечел надпись над президиумом в составе председателя и двух
     саблезубых  тигров.  Потом  огляделся  вокруг.  Рядом  сидело
     элегантное существо, явно женского рода. Было слегка душно, и
     она размахивала перфокартой как  веером.  Я  уже  собрался  с
     духом  задать  проясняющий  происходящее  вопрос,  как  вдруг
     раздался гонг.

          Председательствующий поднялся:

          -Уважаемые друзья, я не буду  останавливаться  на  общих
     местах,  которым  вчера  было   уделено   немалое   внимание.
     Разрешите перейти к сути дела, ради которого  собралась  наша
     комиссия. Мы должны наконец решить набивший оскомину вопрос о
     границах содружества. Либо мы вводим жесткие  ограничения  и,
     как  говорится,  несмотря  на  чины  и  звания,  окончательно
     подводим черту под списком, либо я низлагаю свои полномочия и
     мы открываем, что называется, двери настежь. Как  вы  знаете,
     ситуация в последнее время резко обострилась.  На  некоторых,
     не вошедших в содружество  планетах,  ситуация  стала  просто
     критической. Ярким примером являются события, происходящие на
     Земле. За последние пятьсот  лет  они,  первое,  -  он  начал
     загибать пальцы,  -  пришли  к  идее  множественности  миров;
     второе,  предприняли попытки, хотя и  смехотворные  по  своим
     масштабам, найти следы  разума  в  Галактике;  и  наконец,  в
     третьих, выдвинули концепцию космических чудес...

          При  этих  словах  саблезубый  тигр,  сидевший   справа,
     ухмыльнулся. Я же краем глаза посмотрел на  соседку.  Ко  мне
     вернулось ощущение сна и возникла отчаянная  мысль.  Я  начал
     лихорадочно вспоминать, как на украинском языке будет звучать
     слово  "ущипнуть".  Но,  конечно,  ничего  не   вспомнил    и
     прошептал соседке, зачем-то заменяя "и" на "ы":

          -Ушыпныте меня.

          Она широко раскрыла глаза и посмотрела на меня так,  что
     мне стало стыдно  за  свою  неуместную  выходку.  Я  поглубже
     втянул голову и тоже замахал  перфокартой.  Председатель  тем
     временем продолжал:

          -...Не найдя признаков разума,  объявили  о  "гигантском
     молчании Вселенной". Вы знаете, нашлись люди, и даже в  нашей
     комиссии, предлагающие, что называется,  раскрыть  карты  или
     приподнять занавес. Но возникает вопрос - до каких пор? Ведь,
     извините меня, занавес обтреплется - всем  его  поднимать.  И
     главное, на каком основании?  Раз  уж  мы  решили  ограничить
     число членов содружества, так давайте  ограничивать.  Тем  не
     менее, за последние десять тысяч лет -  двадцать  три  случая
     включения  по  дополнительному  списку.   Там   утечка,   там
     родственники по спорованию, и наконец, силовое давление...  -
     Председатель похлопал по плечу одного из тигров. -  С  другой
     стороны,  ничего  не  делать   тоже   нельзя.   Трудно   даже
     предугадать все последствия политики сегрегации. После  того,
     как они убедились, что космические чудеса отсутствуют напрочь
     и Вселенная молчит, как рыба об лед, начался период  разброда
     и шатаний. Слава богу, процесс зашел пока не очень далеко. Он
     коснулся лишь ниболее  трезвомыслящей  части  населения.  Да,
     именно  трезвомыслящей!  А  как   бы   вы,   -   председатель
     патетически взмахнул рукой, - реагировали на факт  молчания?!
     Конечно, выход лишь один - она молчит потому, что их, то есть
     нас, нет.

          По залу пронесся одобрительный гул. Кое-кто закурил.

          -Я повторяю, - продолжал председатель, -  процесс  зашел
     не очень далеко. Свои  выводы  трезвомыслящие  излагают  пока
     робко, в завуалированной форме:  в  виде  проблемных  статей,
     научно-фантастических  рассказов,  всякого  рода   рукописях,
     найденных  при  странных  обстоятельствах.  К   такого   рода
     произведениям относится и документ, факт  появления  которого
     мы и собрались обсудить сегодня. Покажите, пожалуйста, первый
     слайд.

          На стене справа от доски появилось  изображение  изрядно
     помятого, исписанного шариковой ручкой листка бумаги.  Вверху
     я с трудом разобрал название: "Меморандум".  Написанное  ниже
     разобрать было невозможно.

          -Я прошу извинения за  плохое  качество.  Рукопись  была
     найдена нашим наблюдателем в виде отдельно плывущих  по  реке
     частей в районе Кулповской низменности.  Подпись  даже  после
     реставрации совершенно нечитабельна и  далее  рукопись  будет
     именоваться "Кулповским Меморандумом". Копию  рукописи  можно
     будет получить в перерыве. - Председатель посмотрел на часы и
     продолжил:  -  По   моему   мнению,   появление   Кулповского
     Меморандума  прямо  указывает  на  конкретный  путь   полного
     саморазложения     философской     основы     технологической
     цивилизации,    столкнувшейся    с    насильно    насаждаемой
     сегрегацией. Выводы, к которым приходит автор, столь абсурдны
     с нашей точки зрения, сколь математически точны с позиций  их
     логики. Но как на них ни смотреть,  -  хоть  своя  рубашка  и
     ближе к телу, и наша позиция,  конечно,  объективней,  -  все
     равно,  как  ни  крути,  а  выводы  эти   показывают   полную
     бессмысленность   появления   разума   во   Вселенной.    Это
     трагическое обстоятельство понял и сам автор. Иначе  чем  еще
     объяснить его отношение к собственному детищу, выброшенному в
     глухие просторы Кулповской низменности?

          В этот момент соседка наклонилась ко мне  и  прошептала,
     что, мол, в фойе прекрасный буфет, но,  к  сожалению,  только
     один. И чтобы успеть перекусить в перерыве, нужно  ухитриться
     пораньше занять очередь. Она и сама могла бы, но  я  ближе  к
     выходу  и  к  тому  же  мне  удалось  почти   невозможное   -
     протиснуться мимо сидящего стоика (так она  его  назвала).  Я
     скромно начал оправдываться, что, мол, здесь нет моей заслуги
     и что вообще я  здесь  в  первый  раз,  но  очередь  пообещал
     занять.  Пока  проходил  мой  первый  контакт   с   внеземной
     женщиной, председатель распалился,  окончательно  перейдя  на
     патетический стиль:

          -...Это  вам  не   парадокс   Шкловского   или   синдром
     Стругацких. Тем более не антропный принцип. Если раньше  речь
     шла  всего  лишь  об  уникальности  или  мистическом   законе
     природы,  который,  кстати,  не  проходит   по   элементарным
     знергетическим соображениям, то сейчас уже  подрываются  сами
     основы. Вместо оптимистического синдрома - "пусть  закон,  но
     мы будем работать и все преодолеем" - имеем меморандум с  его
     вольтеръянским: "А так ли  уж  сложна  эта  ваша  Вселенная?"
     Потрясаются, как говорится, этим самые  священные  коровы.  А
     главное, что же достигается для себя? Как говорят лебеги: "Шо
     ж они с того имеют?" Друзья, я прошу  прощения,  что  забегаю
     вперед, фактически не дав ознакомиться с самим документом, но
     меня просто возмущение захлестывает. Объявляю перерыв.

          Прозвучал гонг. Я рефлекторно рванулся в буфет.  Добежав
     до желанной очереди, я понял, что совершенно  свихнулся.  Что
     происходит?  Должна  же  быть  хоть   внутренняя   логика   у
     происходящего. Пусть "они" - содружество - против контакта  с
     нами. Но ведь я здесь. А, черт,  может  быть,  они  принимают
     меня за кого-то другого? За  Земноводного?  Как-никак  из-под
     земли извлекли. Ладно, если ничего не понимаешь, лучше ничего
     не делать. Кстати, кто эти лебеги? Есть нечто в них одесское.
     На ум пришло двустишие: на планете  возле  Веги  жили  хитрые
     лебеги.

          Подошла  очаровательная  соседка  и  тут   же   подкатил
     хвостатый полиглот и всучил копии меморандума: "Плиз".

          Мы взяли чай, бутерброды с рыбкой, яблоки  и  встали  за
     стойкой.

          -Меня зовут Джулия. Можно просто  Джу,  -  представилась
     она  в  перерыве  между  бутербродами.  -   Что   вы   словно
     ошарашенный? Странный вы народ, земняне. Живете  под  землей,
     ни звезд, ни неба, и  вечно  как  ошпаренные.  Впрочем,  дело
     ваше. Только вид уж больно странный. Обычно кроты как  кроты,
     а тут - и руки, и ноги...

          -Не земнянин я, я Иванов Костя...

          Она лишь усмехнулась, и я решил больше не делиться своей
     биографией, а узнать что-нибудь полезное.

          -Тут  председатель  насчет  меморандума...  Я  вообще-то
     впервые на столь высоком...

          -Вообще-то  заметно,  -   сказала   Джулия.   -   Ничего
     особенного  не  происходит  -  вечная   грызня   по   вопросу
     сегрегации.  Как  обнаружили  землян,   поставили   демпферы,
     заморозили  все  работы  в  радиусе  десяти  мегапарсек.  Все
     условия - развивайся, сколько душа пожелает, и никаких  чудес
     и контактов. Вначале все шло нормально, как везде. Раздельное
     развитие молодых цивилизаций - вещь полезная. Закаляет  волю,
     укрепляет  характер.  Ну  что  я  вам,   Костя,   рассказываю
     прописные истины. Большинство цивилизаций вообще не нуждаются
     в сообществе - так и доживают свой век  тихо  и  спокойно.  А
     здесь без братьев по разуму  - никак. Общительные  оказались,
     и даже слишком. Вот и возникает проблема: идти на контакт или
     не идти. Пойдешь на контакт - нарушение конвенции по борьбе с
     контактами,  не  пойдешь  -  погибнет,  что   называется,   в
     собственном соку. Жалко. Теперь вот еще это, -  она  потрясла
     рукописью. - Ах, нужно же прочесть. Извините.

          Джулия уткнулась в рукопись. Я тоже  начал  разглядывать
     свой экземпляр. Хм,  страниц  сто.  Интересно,  какие  у  них
     перерывы?

         Многие  листы   сохранились   неплохо   и   многое,   как
     выражается председатель, вполне читабельно.  Я  нашел  первые
     разборчивые страницы и начал читать.

          "...Больше всего настораживает гигантская пропасть между
     темпами нашего развития и возрастом Вселенной. Многих радует:
     смотрите,     научно-техническая     революция,     прогресс,
     неограниченный рост производительных сил... Ура! Всего двести
     лет назад паровую машину изобрели, а  теперь  вот  -  атомные
     электростанции, токамаки и проч. Полноте, чему вы  радуетесь?
     Задумайтесь, и вы поймете, что не "ура" кричать нужно, а бить
     во все колокола: Тре-во-га! Разделите десять  миллиардов  лет
     (возраст нашей Вселенной) на двести лет - получите гигантское
     безразмерное число: 50 миллионов. Но это не  сам  коэффициент
     роста нашей цивилизации. Это лишь показатель степени у  числа
     "e". Вот степень и есть коэффициент  роста,  коэффициент,  на
     который необходимо умножить наши  возможности  сейчас,  чтобы
     получить представление  о  наших  возможностях  через  десять
     миллиардов  лет.  Число  это  выразится  десяткой  с   сорока
     миллионами нулей. Этот безразмерный коэффициент больше любого
     безразмерного числа,  наблюдаемого  во  Вселенной.  Например,
     полное  число  частиц  во  Вселенной  смехотворно   мало   по
     сравнению с  коэффициентом  роста  -  десятка  всего  лишь  с
     восмьюдесятью нулями.

          Конечно,    приведенные     рассуждения     предполагают
     непрерывный экспоненциальный рост в течение десяти миллиардов
     лет. Но цифра столь  велика,  что  не  спасет  никакой  более
     медленный закон развития.  Точнее,  этот  закон  должен  быть
     столь  медленнным,  что  это  развитие   и  развитием-то   не
     назовешь. Это топтание на месте. Это миллиарды  лет  мрачного
     средневековья.  Кроме  того,  очевидно,   не   нужно   десяти
     миллиардов лет, достаточно в сто, тысячу раз более  короткого
     времени,    чтобы    наша    цивилизация    превратилась    в
     сверхцивилизацию галактического и даже вселенского  масштаба.
     Осталось   подобные   рассуждения   перенести    на    другую
     воображаемую цивилизацию и понять, что мир вокруг нас  должен
     быть буквально напичкан космическими чудесами.

          Дети часто спрашивают: а бывают  чудеса?  А  есть  Кощей
     Бессмертный?  Щука-волшебница?  И  прочее.  Нет,   -   честно
     отвечаем мы, вынужденные объяснять очевидные вещи.

          Как же, очевидные! Совершенно наоборот. Если бы вся наша
     взрослая наука, все наши современные  представления  были  бы
     верными, то мы обязаны  были  бы  признать,  что  мир  должен
     прямо-таки кишеть лешими,  змеями-горынычами,  урфин-джюсами;
     вокруг нас повсеместно и ежечасно должны нарушаться первое  и
     второе начала термодинамики, заряд не должен сохраняться,  ни
     барионный, ни электрический; работники, следящие за  расходом
     энергии, должны были  бы  сойти  с  ума,  потому  что  нельзя
     проследить за тем,  что  не  сохраняется  в  принципе,  да  и
     работников таких не было бы.

          Но ведь к счастью, - а точнее,  к  нашему  несчастью,  -
     ничего этого нет. Нет  и  более  мелких  чудес  -  квадратных
     галактик, фиолетовых  смещений,  гигантских  сфер  Дайсона  и
     летающих тарелок. Нет, это наблюдаемый факт.  Кто  не  верит,
     дальше может не читать.

          Теперь  я  собираюсь  решить  этот  парадокс  с  позиции
     нормального естествоиспытателя. А позиция моя состоит в  том,
     чтобы, с одной стороны, опираться на экспериментальные факты,
     а с другой - опираться только на открытые нами  законы.  Лишь
     такой метод может обеспечить продвижение вперед. И  какой  бы
     вывод ни последовал, мы обязаны его мужественно принять, а не
     искать полуфантастических или религиозных гипотез.

          Имеем два экспериментальных факта. Первый: во  Вселенной
     нет сверхцивилизаций. Второй: во Вселенной  есть  по  крайней
     мере одна цивилизация среднего (а возможно, даже и низкого  -
     не с чем сравнить) уровня, у которой  наблюдаются  гигантские
     темпы роста. Как совместить оба эти противоречащие друг другу
     факта? Можно было бы снять противоречие, предположив, что  мы
     -  единственная  цивилизация  во  Вселенной.   Так   сказать,
     провозгласить своеобразный принцип запрета: в одной Вселенной
     не может  находиться  более  одной  цивилизации.  Аналогичный
     принцип  существует  в квантовой механике,  но  я  бы  привел
     пример из более близкой  читателю  области  -  биологии.  Как
     известно (кто ел, тот знает), в каждом яблоке не  может  быть
     больше одного червя..."

          Здесь я прервал чтение меморандума и  стал  разглядывать
     огрызок яблока. Не найдя червяка, я посмотрел на Джулию.  Она
     сосредоточенно  исследовала  свое  яблоко.  Почувствовав  мой
     взгляд, она подняла глаза. Мы рассмеялись.

          -По-моему, недурно написано.

          -Да, местами, -  и  она опять  рассмеялась.

          Что и говорить, смеялась она хорошо, и на языке  у  меня
     завертелся  стандартный  вопрпос:  что  вы  делаете   сегодня
     вечером, Джу? Я спросил:

          -Как удалось добыть рукопись?

          -Совершенно  случайно.  Наблюдатель  от  комиссии  -  он
     работает  инспектором  "Рыбнадзора"   на   реках   Кулповской
     низменности - совершал вечерний объезд угодий. Представляете,
     Костя, теплый летний вечер на природе.  Ветер  затих.  Ровная
     гладь реки, изредка нарушаемая  рыбьими  играми.  По  берегам
     луга, усеянные  стогами  свежескошенной  травы.  Стада  мирно
     пасущихся коров...

          -Не хватает только пастуха и пастушки. Кстати, что  жуют
     коровы на свежескошенных лугах? -  прервал  я  фенологические
     изыскания собеседницы.

          -Вам, земнянам, а точнее, земноводным трудно это понять.
     Как сказал бы наш председатель -  рожденный  позать...  -  не
     докончив, она махнула рукой и опять уткнулась в рукопись.

          А я вспомнил про стоика -  рожденный  стоять  сидеть  не
     может. Хм. А интересно, кто же такие лебеги? Ну вот, дурацкая
     привычка перебивать собеседника. Сам спросил, а  потом  и  не
     дал сказать. Обидел вот девушку.

          Я нашел место про яблоки и стал читать дальше.

          "Кстати, это правило не просто интересно, но  и  полезно
     практически: если  вы  нашли  червяка  в  яблоке,  то  можете
     спокойно доедать его дальше. Приятного аппетита.

          Но вернемся к рассматриваемому вопросу. Предположение  о
     нашей      уникальности      влечет      признание      нашей
     привилегированности.   Оставаясь   объективными,  мы   должны
     отбросить   эту   возможность.   Представляется    совершенно
     невероятным,  чтобы  в  целом  в  изотропной   и   однородной
     Вселенной  условия,  необходимые  для  возникновения   жизни,
     появились только в нашей ничем не примечательной галактике, в
     ничем не примечательном месте и, тем более, вблизи  ничем  не
     примечательной  звезды.   Абсурдно   было   бы   предполагать
     существование каких-то мифических принципов запрета.  Значит,
     остается только один выход: нужно признать, что, по  каким-то
     причинам,  сверхцивилизации   из   обычных   цивилизаций   не
     возникают. Каковы же эти причины?"...

          На   самом   интересном   месте   раздался   гонг.   Все
     заторопились в конференц-зал.

          -Джулия,  кажется,  заседание  начинается,  -  сказал  я
     зачитавшейся соседке.

          Она  посмотрела  на  меня   отсутствующим   взглядом   и
     многозначительно изрекла:

          -Да, заседание продолжается. Командовать парадом буду я!

          В толкучке у дверей я ее потерял. Не обнаружил я ее и на
     месте. Вместо нее сидел огромный битюг с мохнатыми  крыльями.
     Изредка он поднимал крыло, запускал под него голову и  что-то
     там склевывал. Когда в очередной раз он вынул голову,  я  ему
     сказал:

          -Здесь, собственно говоря, занято. Тут еще перфокарточка
     лежала.

          -Ця? - он протянул перфокарту.

          На перфокарте отличным шрифтом было напечатано:  "Джулия
     Гумбольт. Отдел переселения."

          -Эта, - сознался я.

          -Так воны ж у пэршому ряду силы, - он показал  крылом  в
     направлении президиума.

          Я приподнялся и действительно увидел Джулию.

          -Воны ж выступаты будуть, - добавил битюг.

          Председатель ударил молоточком по гонгу.

          -Друзья,  прошу  внимания.  Не  все,  наверное,   успели
     ознакомиться с текстом меморандума. Ну, это не  страшно,  все
     равно текст полностью установить не удалось. А  тем,  кто  не
     успел  прочесть  восстановленное,  придется   разбираться   в
     рабочем  порядке.  Ряд  уполномоченных   представителей   уже
     записались для выступлений, - он поднял  с  зеленой  скатерти
     листок и близоруко уставился в  него.

          В зале возникло  замешательство.  Послышались  смешки  и
     покашливания. Наконец один из саблезубых тигров  привстал  и,
     перегнувшись  через  плечо   председателя,   помог   прочесть
     шпаргалку.

          -Первым записался представитель независимых, ему и карты
     в руки.

          С первого  ряда  поднялся  представитель  независимых  и
     направился на сцену. Он оказался существом  маленького  роста
     и, если бы не табуретка,  услужливо  подставленная  хвостатым
     полиглотом, ему не дотянуться бы до микрофонов на трибуне.

          -Да, я прочел все, что  можно  было  прочесть,  -  начал
     независимый. - И  еще  раз  убедился  в  справедливости  двух
     основополагающих принципов нашей цивилизации: не вмешивайся в
     чужие дела и никому не давай вмешиваться в свои.  Вы  знаете,
     лишь чудовищное стечение  обстоятельств  привело  к  контакту
     нашей цивилизации с содружеством.

           В зале раздалось неодобрительное покашливание.

           -Нет,  я   никоим   образом   не   собирался   обвинить
     сообщество,   -   заметив   реакцию   публики,   оправдывался
     независимый.  -  Наш  контакт   с   сообществом   -   нелепая
     случайность. Именно с целью предотвращения таких случайностей
     в будущем мы активно поддерживаем усилия комиссии по борьбе с
     контактами.  Неужели  мало  нашего   печального   опыта?   Мы
     сторонники   крайней   точки   зрения:   никаких   контактов.
     Особенности нашего интеллекта не позволяют нам  на  требуемом
     уровне поддерживать усилия содружества в  идейном  плане.  Из
     народа-созидателя,  богатого   творческими   традициями,   мы
     превратились в артель ремесленников...

          -Давайте не перегибать палку. Эта палака о двух  концах,
     - сморозил председатель.

          -А, бросьте ваши штучки, - разгорячился  независимый.  -
     Да, артель. Да, ремесленников. У нас были композиторы. Теперь
     - одни музыканты. А что дальше?  Подачки  с  барского  плеча?
     Извиняюсь, объедки научно-технической революции?  Оставьте  в
     покое  Землю.  Ищут  они  нас!  А  нужны  мы  им?  Теперь   о
     меморандуме.  Конечно,  радоваться  нечему.  Но  так  ли   он
     страшен?  Где  мы  его  обнаружили?  В  анналах  академии?  В
     справочнике для поступающих в высшие учебные заведения или  в
     энциклопедии Брокгауза и Ефрона? Дудки...

          В  этот   момент   что-то   треснуло   и   представитель
     независимых исчез. Зал ахнул. Сначала  я  подумал,  что с ним
     произошла какая-то хитрая штука из тех,  о  которых  пишут  в
     фантастических романах. Нуль-транспортировка или еще что-то в
     этом роде. Но когда я увидел докладчика,  выползающего  из-за
     трибуны, стало ясно, что  он  просто  свалился  с  табуретки.
     Немедленно к нему на помощь подскочили  тигры.  Один  из  них
     помог подняться пострадавшему, а другой поднял с пола то, что
     осталось от  злосчастной  табуретки.  Поначалу  он  попытался
     составить распавшиеся части, но  после  нескольких  неудачных
     попыток развел лапы и так и застыл, с виноватой улыбкой глядя
     в зал.

          Все  эти  глупейшие  события  никоим  образом  меня   не
     веселили. Я прекрасно понимал, что сам оказался  в  глупом  и
     притом  двусмысленном  положении.  Может  быть,  нужно  сразу
     встать и сказать, что непоправимое событие  уже  произошло  и
     совершенно бесполезно обсуждать целесообразность  контакта  с
     землянами. Может, теперь же встать и  сказать:  "Привет  вам,
     братья по разуму. Благодарное человечество ждет  вас  в  свои
     объятия". Но у меня  не  было  уверенности,  что  братьев  по
     разуму это сильно обрадует. Да и потом, имею ли я право?  Кто
     меня уполномачивал?

          На сцене продолжалась возня вокруг трибуны. Я опять стал
     оглядываться вокруг.  Мое  внимание  привлекли  окна,  плотно
     зашторенные  тяжелыми  черными  полотнищами.  Наверное,   для
     удобства показа слайдов, - подумал я. - Интересно, что там  в
     окнах? Странно, но эта простая мысль  пришла  ко  мне  только
     сейчас. Нужно приподнять штору и многое прояснится. Наверное.
     Я пробрался к ближайшему окну, воровато оглянулся и приподнял
     штору.

          За окном было совершенно темно. Так показалось в  первый
     момент, пока глаза не привыкли к темноте. Наверное,  ночь,  -
     подумал я и прильнул вплотную к стеклу, прикрываясь от  света
     ладонями  и  старась  разглядеть  что-либо.  Я  действительно
     кое-что разглядел.

          В слабом свете, пробивавшемся из зала,  я  увидел  почти
     рядом стену, уходящую куда-то вверх, вниз, вправо и влево. По
     ее шершавой поверхности,  утыканной  металлическими  штырями,
     извивались черными змеями десятки просмоленных, прорезиненных
     кабелей и проводов. В этот момент кто-то положил руку мне  на
     плечо. Я отпрянул от окна и штора упала. Это была Джулия.

          -Нехорошо подглядывать в окна, - улыбаясь, сказала  она.
     - Здесь это не принято. Да и что  вы  могли  там  интересного
     увидеть?

          -А вы посмотрите сами, - предложил я.

          Она  чуть  отдернула  штору,   взглянула   в   окно   и,
     повернувшись ко мне, сказала:

          -Хм. Ну и что  особенного?  Вы  бы  вместо  того,  чтобы
     глазеть по  сторонам,  рукопись  дочитывали.  Вам  ведь  тоже
     придется выступать. Подкомиссия особенно  интересуется  вашим
     мнением. И вообще, вы, оказывается, особа интересная.  О  вас
     говорят даже в первом ряду.

          -Это  вполне  естественно.  Разве  можно   иметь   такую
     очаровательную собеседницу и не находиться в центре внимания?
     - развязанно ответил я и подумал: "Что это я разхорохорился?"

          Выступать с докладом не входило,  мягко  говоря,  в  мои
     планы. Джулия пожала плечами и сказала:

          -Вы хоть пролистайте. Ваше выступление вот-вот объявят.

          Суета вокруг трибуны поутихла и на  ней  снова  появился
     представитель  независимых.  Все   заняли   свои   места.   Я
     затравленно огляделся в поисках выхода. Выйти,  не  привлекая
     внимания, не было  никакой  возможности.  Я  судорожно  начал
     листать рукопись. Мелькали названия частей: "Уничтожение  как
     самоорганизация", "Ресурсы идей",  "Познаваем  ли  бесконечно
     сложный  объект?",  "Тупиковая  ветвь,  или   компактификация
     некоторых направлений эволюции" и  т.д.  Чтение  названий  не
     проясняло сути дела. Голова шла  кругом.  Я  чувствовал  себя
     студентом, узнавшим, что экзамен завтра, а не  через  неделю,
     как он надеялся.

          Нет,  так  не  пойдет.  Нужно   взять   себя   в   руки,
     сосредоточиться и читать. Ведь рукопись  меня  в  самом  деле
     заинтересовала. Заинтересовала, хотя я  до  сих  пор  не  мог
     понять, что же это - обычная графомания или  нечто  разумное?
     Чтение графоманов рождает  противоречивое  чувство:  с  одной
     стороны, понимаешь, что все это чушь собачья, а  с  другой  -
     интересно, ведь там всегда есть  ответы  на  вечные  вопросы.
     Пусть неправильные, но ведь и правильных никто не знает!

          Я продолжил чтение,  наткнувшись  как  раз  на  место  в
     рукописи с такими вот вечными вопросами.

          "Что есть разум  или  разумная  жизнь?  В  чем  цель  ее
     появления среди неживой и живой природы? Нет смысла вдаваться
     в подробное обсуждение этих вопросов. Достаточно ограничиться
     следующим простым  тезисом:  разумная  жизнь  характеризуется
     стремлением понять и объяснить происходящие  вокруг  явления.
     Важно, что возникающие при этом интерес и любопытство  весьма
     неустойчивы. Интерес к понятому явлению пропадает практически
     мгновенно.  Открыв  какой-либо  закон  природы,  мы  начинаем
     искать новые явления, не  подчиняющиеся  ему.  Никакие  самые
     "интересные практические приложения" старых законов не  могут
     заменить поиска новых.  Всевозможные  частные  случаи,  новые
     режимы, оригинальные подходы и проч.,  как  бы  они  ни  были
     заманчивы,  -  все  это  бледная  тень  настоящего   процесса
     познания.   Разум    чахнет    без    принципиально    новых,
     необъясненнных явлений.

          В этом мы убеждаемся практически  повсеместно.  Возьмите
     любой  научный  институт.  Там  обязательно  найдется  отдел,
     работающий по старинке, в рамках законов, открытых сотни  лет
     назад. Эффект налицо - всеобщее чванство, академизм,  склоки,
     жесткая субординацияи,  наконец,  неистребимое  стремление  к
     материальным благам..."

          Дальше я  пропустил  несколько  страниц,  посчитав,  что
     автор слишком увлекается беллетристическими подробностями,  и
     вскоре наткнулся на следующий пассаж:

          "Отсутствие сверхцивилизаций можно  было  бы  связать  с
     диспропорцией   в    развитии    технических    возможностей,
     опережающих  морально-этическое  взросление   общества.   Тем
     более, симптомы этого ярко проявляются на Земле. Но  кажется,
     что мыслимое многообразие конкретных путей развития  той  или
     иной цивилизации должно быть неизмеримо богаче.  Кроме  того,
     самоуничтожение в результате братоубийственной  войны  ничего
     не объясняет. Погибнуть можно от  атомной  или  биологической
     бомбы. Но все это - детские игрушки по сравнению с  тем,  что
     могла  бы  придумать  цивилизация,  опережающая  нас  лет  на
     двести. Уже сейчас, в рамках открытых нами  законов  природы,
     можно представить столь мощное оружие, последствия применения
     которого   носили   бы    галактические    масштабы.    Такая
     братоубийственная война вполне сошла бы за космическое  чудо.
     А чудес, как мы договорились, нет!

          Силы,  препятствующие  развитию  разума,  должны   иметь
     совсем  иную  природу.  И  они,  конечно  же,  должны  носить
     универсальный, не зависящий от конкретных условий характер.

          Прежде  чем  переходить  к  описанию  истинной  причины,
     приводящей к  гибели  разума  (естественной  гибели  разума),
     подумаем  над  следующей  проблемой:   почему   человеку   за
     кратчайшие  (по  космологическим  масштабам)  сроки   удалось
     понять законы природы, которым  подчиняется  практически  вся
     наблюдаемая часть Вселенной?  Каких-то  пяти-семи  тысяч  лет
     оказалось достаточно, чтобы дойти  до  квантовой  механики  и
     общей теории  относительности.  Каким  образом  человек,  чей
     повседневный  опыт  ограничивается   банальными   масштабами,
     измеряемыми метрами,  скоростями,  в  десятки  миллионов  раз
     меньшими скорости света, и ничтожно малым полем тяготения,  -
     каким  образом  это  слабое  существо  (не  выходя  из  дома)
     проникло в гигантские просторы Вселенной и вглубь  бесконечно
     малых элементарных частиц?"

          Ну уж - не выходя из дома. А гигантские  синхрофазотроны
     и коллайдеры, а сверхмощные телескопы?" - мысленно возразил я
     автору меморандума. Но с листками бумаги не  поспоришь  -  их
     можно либо читать, либо не читать. Я читал. Последовала новая
     часть под названием "Познаваем ли бесконечно сложный объект?"

          "Древние описывали процесс познания так. Представим себе
     бесконечную плоскость. Кружочек  на  плоскости  -  это  часть
     познанного нами. В процессе познания круг  увеличивается,  но
     растет и граница с непознанным. Познание рождает все новые  и
     новые вопросы. Процесс бесконечен.

          Точка зрения эта стара как мир. Но не  является  ли  она
     слишком  примитивным  обобщением  нашего  мимолетного  опыта?
     Неужели бесконечно сложный объект так прост? Скорее нет,  чем
     да. Ведь  "сложность"  -  в  первую  очередь,  характеристика
     качественная, а не количественная. Бесконечно сложный  объект
     должен состоять из бесконечно сложных, качественно  различных
     частей, и не обязательно совместимых. Мир, а точнее,  система
     знаний  о  мире  -  это  не  матрешка.  Познав  часть  такого
     непростого объекта, мы не можем быть уверены в том, что  наши
     знания впишутся в последующую систему  знаний  подобно  тому,
     как  маленькая  матрешка  входит  в  большую.  Скорее  всего,
     познание   должно   быть   сильно    нелинейным    процессом.
     Экстремальным (но вовсе не частным)  случаем  могла  бы  быть
     столь сильная нелинейность,  что  познание  какой-либо  части
     вообще невозможно без знания полной картины. Другими словами,
     бесконечно сложный объект непознаваем в  принципе.  Разум  не
     мог бы возникнуть в бесконечно сложной Вселенной!

          Высказанный  выше  негативный  тезис  о   несоответствии
     последовательно  познаваемых  частей  находится  в   вопиющем
     противоречии со всем нашим опытом. Весь  наш  опыт  кричит  о
     том, что наш мир - матрешка.  Например,  механика  Аристотеля
     стала частью механики Ньютона, которая в свою очередь,  стала
     частью теории Эйнштейна. Есть и другие примеры.

          Как же снять очевидное противоречие? Есть  два  выхода:
     либо мы  неправильно  представляем  себе  бесконечно  сложный
     объект, либо окружающий мир не является  бесконечно  сложным.
     Выбрать  правильный   ответ   можно,   только   опираясь   на
     наблюдаемые факты..."

          Дальше в рукописи следовало большое грязно-серое пятно с
     характерными  отпечатками  речных  водорослей.  Я  перевернул
     страницу.

          "Вспомним  -  разум,  лишенный   пищи,   погибает.   Все
     становится  на  свои   места.   Экспериментально   доказанное
     отсутствие сверхцивилизаций свидетельствует о том,  что  наша
     Вселенная слишком проста для  разума.  Быстро  (за  несколько
     тысяч лет) познав ее законы. разумная жизнь  исчерпывает  все
     возможности своих применений и  исчезает.  Парадоксально,  но
     факт - разум возникает и погибает по одной и той же  причине:
     по причине простоты устройства нашего мира.

          Конечно, неприятно, что разумная жизнь не вечна. Но  так
     ли уж это трагично? Живут же люди, совершенно точно зная, что
     рано или поздно умрут. Как люди, цивилизации рождаются, живут
     и умирают. Всякая мысль о вечном их  развитии  -  это  та  же
     мечта о загробной жизни. Хватает же сил быть атеистами. Будем
     же последовательны.

          Таким образом, быстрая и полная познаваемость  Вселенной
     доказывается двумя наблюдаемыми фактами: 1)  наличием  земной
     цивилизации, 2) отсутствием космических чудес."

          Вот тебе  и  раз.  Я  схватил  предыдущую  страницу,  но
     ничего, кроме  водяных  разводов,  причудливо  пересекающихся
     друг  с  другом,  там  не  было.  По  давней  привычке   мозг
     отреагировал  двустишием:  "От  всей  теории  одно   осталось
     грязное пятно".

          Я  посмотрел  на  трибуну.  Там   вместо   представителя
     независимых выступала член  комиссии  по  переселению  Джулия
     Гумбольт:

          -Последнее, на чем хотелось бы остановиться, это  вопрос
     об активизации исследовательских  работ  наших  наблюдателей.
     Здесь требуется коренное изменение метода  работы.  Возможно,
     следует отказаться от практики переселения сознания в местный
     субъект.   Во-первых,   такое   переселение   крайне   тяжело
     сказывается  на  сознании  аборигена.   Провалы   в   памяти,
     остаточные  мысли,  подозрения  родных  и  близких,   -   как
     следствие, подавленность и депрессия.  Все  это  не  проходит
     бесследно  и  попадает  в  разряд  потенциально  необъяснимых
     явлений. Во-вторых, наблюдателю не так-то просто  привыкнуть,
     а еще труднее отвыкнуть от некоторых весьма сомнительных форм
     деятельности субъекта.

          В зале раздались смешки.

          -Ничего смешного я не  вижу,  -  осадила  зал  Джулия  и
     продолжила.  -  Наблюдатель  превращается   в   своеобразного
     бациллоносителя между контролируемой планетой и  сообществом.
     Трудно даже представить  все  негативные  последствия  такого
     ползучего  контакта.  Мы   не   застрахованы   от   заражения
     неизлечимыми общественными болезнями. Возможным выходом может
     стать  повсеместное   самопревращение   наблюдателей.   Здесь
     полезен опыт земноводных, - Джулия посмотрела на меня. - Судя
     по всему,  им  удалось  достичь  высочайшего  уровня  техники
     перевоплощения. Обратите  внимание,  -  теперь  она  показала
     прямо на  меня,  -  совершенно  неожиданная  внешность,  даже
     хвоста не видно. Я надеюсь, в своем выступлении представитель
     земнян поделится своим опытом.

          Значит,  она  не  шутила  насчет  моего  выступления,  с
     горечью подумал я и  с  упреком  посмотрел  на  Джулию.  Черт
     побери, нужно подыграть им. Но как? Прикинуться  земноводным?
     Но я о них ничего не знаю. О  саморазоблачении  на  заседании
     комиссии по борьбе с контактами не может быть и речи.

          Я принялся лихорадочно читать рукопись.

          "Высказанная выше идея о простоте нашего мира  не  нова.
     Достаточно вспомнить мыслителей прошлого..."

          Я пролистал еще несколько страниц.

          "...Возникает вполне естественный вопрос:  а  как  много
     еще осталось неизвестного в этом лучшем  из  миров?  Казалось
     бы, об этом можно только гадать. Гадать не нужно.  Достаточно
     спокойно проанализировать ситуацию и станет ясно, что..."

          В этот момент раздался гонг и председатель сказал:

          -Хотя это и не принято, но, учитывая  важность  момента,
     мы сочли целесообразным выслушать нашего наблюдателя с Земли.
     Как говорится, мал золотник да дорог. Попросите,  пожалуйста,
     в зал наблюдателя.

          Хвостатый полиглот направился иноходью к двери. С каждым
     его шагом я все яснее и яснее осознавал, что моему  инкогнито
     приходит конец. Он исчез за дверью и через мгновение появился
     снова. Вместе с ним  показался  бородатый  мужик  с  удочкой,
     сачком и деревянным ящиком на ремне, перекинутым через плечо,
     в длинных, до пояса, резиновых сапогах, от  которых  на  полу
     оставались  мокрые  следы.  Он  уверенно  прошел  к  трибуне,
     прислонил к деревянному косяку удочку и сачок, снял  с  плеча
     ящик.  Массируя  затекшее  от  тяжести  плечо,  наклонился  к
     микрофонам.

          -Эх, мужики,  мужики.  Токмо  самый  клев  пошел,  а  вы
     того... Весь вечер ждал, туды ее в качель. Вот так работаешь,
     работаешь  на  реке,  а  рыбку-то  половить  и  некогда.   То
     браконьеры... Да какие они браконьеры - все ж наши хлопцы,  с
     Кулповки. Да. То хлопцы, то начальство, то комиссия, а то еще
     всякую макулатуру по реке собираешь...

          Председатель  постучал  молоточком   по   столу.   Мужик
     оглянулся на него и, помотав головой, давая знать, мол, намек
     понял, продолжал:

          -Ну, заговорился я, граждане.  Текучка  заедает.  Мнение
     мое такое: этот ваш, фу ты, наш контакт  пока  им  не  нужен.
     Худо-бедно пока живем, а там посмотрим...

          Вдруг лицо его начало медленно вытягиваться и, достигнув
     максимально возможного растяжения, так и застыло. Мы смотрели
     друг другу в глаа. Все замерло.

          Мгновение спустя сцена и зал задрожали, как  изображение
     на  киноэкране,  когда  застревает  пленка  в  аппарате.   От
     перегрева  пленка  начинает  корежиться,  а   вслед   за  ней
     изгибается и морщится  изображение.  Так  и  произошло.  Края
     конференц-зала (я только успел удивиться, откуда взялись края
     в круглом зале) заколыхались, а в центре, под  приветственным
     лозунгом, образовалась огромная беспросветно  черная  дыра  с
     рваными краями. Дыра быстро расползалась, поедая все: и  стол
     с председателем и двумя тиграми, и деревянный ящик с  удочкой
     и сачком, и трибуну с наблюдателем, и разнообразных внеземных
     существ в зале. Наступила полная темень.

          Несколько   позже    откуда-то    издалека    послышался
     нарастающий  пульсирующий  гул.  Когда  гул   превратился   в
     грохот,  темень  покрылась  светлыми  пятнами,   из   которых
     постепенно возникло очертание вагона метро.

          Все-таки сон, с облегчением подумал я  и  осторожно,  не
     поворачивая головы, осмотрелся вокруг. Все было без  подвоха,
     настоящее.  И  неяркие  фонари,  и  блестящие  никелированные
     поручни, и мягкие коричневые сиденья, и на них  -  совершенно
     нормальные пассажиры, из которых особенно нормальным выглядел
     бородатый мужик  в  длинных  резиновых  сапогах,  с  удочкой,
     сачком и деревянным ящиком.

          Приснится  же  такое.  Нарочно  будешь   думать   -   не
     придумаешь. А я-то хорош, начал  я  себя  костить.  "Ушыпныте
     меня". Гадал еще - сон не сон.  А  того  не  мог  сообразить,
     дурья башка, что чепуха откровенная получается.  По  приметам
     не мог догадаться. Верное  есть  правило:  если  вокруг  тебя
     фантастические несоответствия происходят, так и делай  вывод,
     а не "шыпайся". Сон - романтическое состояние души.  Кто  это
     сказал?

          Сон  понемногу  отходил,  детали  быстро  стирались   из
     памяти. Но я все не унимался. Еще эти странные  фамилии.  Как
     они - Стругацкий, что ли,  Иванов.  Откуда  они  взялись,  не
     пойму. Уже по одному этому признаку можно было просыпаться.

          По репродуктору объявили:

          -Следующая станция - Земная Прим.

          Надо бы очки импортные темные  заказать.  Скоро  голубое
     солнце взойдет - полгода жары. Я расправил подмявшееся  крыло
     и пошел к выходу.

     1985 г.


    Рассказ печатался: 1987, "Земля и Вселенная", No1 и в 1990 г.
    в сб. "Дорога Миров", Молодая Гвардия, Москва


\section{{Театр одного зрителя}}













          Наконец, пришло время, когда без  особых  усилий  можно
     слушать сокровенные слова чужого человека, не рискуя
     быть заподозренным, в подглядывании из  своего  темного  угла.
     Теперь не  надо  выстаивать  часами
       в  скорбной  очереди театралов-фанатиков  за   специальным
      документом, дающим право на безнаказанное
     подглядывание в замочную скважину. Теперь - театров много. Было бы
     желание, а  уж  какой-никакой
     театрик, студия  или, на худой конец, экспериментальня  труппа
     с непременным усердием разыграют для вас нечто такое-эдакое.

          Да, честно говоря, я не люблю зрителей.  Мне  кажется,  они
     приходят в театр за тем же, что и я, и мне неприятно смотреть им в
     глаза, мне все кажется, что они понимают мою цель,  и  в  любой
     момент могут, например, ухмыльнуться прямо в лицо. Иногда  они,
     кстати, так и делают, ей богу. Однажды,я теперь уже не помню
     на каком спектакле, некий  усатый  гражданин, такой  весь
     вылизанный и подтянутый, даже погрозил мне пальцем в антракте.
     Нет, вы  не  подумайте,  будто  я - не  вполне,  будто  я  имею
     наклонности или о чем-нибудь мечтаю.  Я,  быть  может,  немного
     стеснительный, но все же никогда не  позволяю  себе,  я  даже
     очень щепетильный в интимных вопросах и уж, конечно, в обычной
     жизни не мог бы опуститься до подслушивания или подглядывания,
     по крайней мере, мне стыдно бывает, если не удержусь и все-таки
     нарушу границы приличий. Но так ли уж велик грех? Ведь я был одинок,
      давно, с детства и для меня другие люди - настоящая загадка.
      А кроме того,  может  быть,  здесь
     почти научный интерес, т.е. - извечная тяга к неведомому?  Смешно
     предполагать, будто  господин  Эйнштейн,  открыв  новый  закон
     пространственной кривизны, вдруг покраснел  и  засмущался  от
     того, что подсматривал за природой. Что же, чужой человек -  не
     природа? Ох как природа, да еще какая природа!  Отчего  же  и
     здесь не поставить опыт, не поинтересоваться, не  понаблюдать?
     Вот я и хожу в театр, смотрю высматриваю, да не  то,   как
     играют,  талантливо  или  по  привычке, не  то,  какие  бывают
     искусственные  люди,  люди   произведенные   на   свет   одним
     воображением, но то,  как  человек  напрягается  и  произносит
     стеснительные слова.

          Так размышлял я черным октябрьским вечером,  высматривая
     в запотевшем стекле тусклые  пятна  троллейбусных  остановок,
     пока  не  появилось,  наконец,  оживленное  театральное  место.
     Пробравшись сквозь тряпочное  мессиво пасажиров, я очутился на
     перекрестках спешащего к ужину города, не имея определенной
     цели.  Хотелось только чего-нибудь  искреннего,   простого,   без
     современных  вывертов,  с  изменами,  слезами,   с   длинными
     скучными разговорами, с тоской  по  настоящему,  с  завязкой,
     кульминацией и  катарсисом.

         Я   подошел   к   стеклянному
     противогриппозному окошечку, почитал, заглянул справа, слева,
     принял к сведению, прошел дальше к торговцам билетами театра
     новой  волны, потом   к   следующей, разукрашенной   гримом
     зазывальной группе: выбор  был  богатый.
     Время еще оставалось, и я уже решил вернуться к началу маршрута, как
     вдруг ощутил на плече  мягкое прикосновение.

          -Не желаете провести вечер у нас?

     Я повернулся. На меня смотрели спокойные, проникающие глаза. Я  еще
     тогда, в самый первый момент,  отметил именно  глубинный,  понимающий
     взгляд. И этот мягкое, но уверенное прикосновение,  и  ровный,  без
     заигрывания  с  клиентом,  голос,  и   опять   же   глаза -  темные,
     таинственные, обещающие. От растерянности я чуть было не повернулся и не
     ушел. Но что-то меня  задержало  на  секунду,  которой  тут  же и
     воспользовались:

          -Сегодня у нас есть свободное место, -  она  протянула  билет,
        а я его автоматически взял.

     Билет  был необычный, не из бумаги,  а  из  плотного  картона,
      закатанного полиэтиленовой пленкой.

          -"ТЕАТР ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ",  - прочитал  я  вслух и усмехнулся.

          -В переносном смысле,  - разъяснила она.


 "Вечерний спектакль", - я уже читал про себя, - "Начало в 19 час. 00 мин.
Ряд -прочек.  Место - прочерк."
     Я попытался взглянуть на часы, но незнакомка предупредила:

          -Тут недалеко, время еще есть.

          -Но здесь не указано...

          -Место не указано, но это не важно .

          Я  перевернул  билет  и  немного  успокоился.  Там
     стояла цена. Почему-то  было крайне важным присутвие
     цены. Да и сама сумма , подействовала как то благотворно.  В
     ней было  что-то  материальное,  будничное,  основательное.  Как
     будто, если бы не было цены, я бы не мог отказаться,  а  теперь
     можно  сослаться  хотя  бы и на  высокую  цену.

           Да, определнно, все это выглядело подозрительным.
     И  напыщенное,  неоригинальное
     название, и дурацкая картонка, вместо обычного  одноразового
     билета, и спокойный, уверенный голос незнакомки.

          -Но что за пьеса сегодня, кто автор, какие актеры?

          Она улыбнулась. Легким движением прижала картонку к моей
     ладони, подталкивая, мол, спрячьте билет в карман.

          -Но может быть, для меня это слишком дорого.

          -Не волнуйтесь, можно расплатиться после спектакля. Если  не
     понравится, никто вас не упрекнет.

          Она поправила жиденькую прядь за ухо.

- Мы не  преследуем материальных целей. Для нас главное - зритель.

          -Все-таки хотелось  бы  знать,  что  за  пъеса?  -  я  не
     сдавался.

          -Вещь новая, неизвестная, но поверьте, очень  талантливая,
     - она как-то особенно пристально посмотрела  мне  в  глаза  и
     добавила с новой интонацией, - без этих, знаете ли,  современных
     вывертов, простая, в классическом стиле,  вы  ведь  любите  в
     классическом стиле? - и, не давая мне опомниться,  прибавила  -
     Вам по душе Чехов ?

          -Вообщем да, но ему не хватает фантазии, -  я  откровенно
     начал привередничать.

          Зря я это сказал. Теперь на ее лице  появился  настоящий
     интерес.

          -Так, так, - глаза ее заискрились, желтым уличным  светом
     - может быть, нечто  булгаковское,  с  чертовщинкой,  с
     раздеванием, с фейерверками!

          -Булгаков - это не плохо, но слишком красиво...

          -Слишком?  -  переспросила  незнакомка  -  Вы   сказали -
     слишком, разве красота бывает "слишком"?

          -Конечно - меня  уже  несло.  В  конце  концов,  что  за
     навязчивость  у  этих  новых  театралов,  поделом,  пусть
     будут поскромнее.

          -Слишком - это  когда  красиво,   а   душевной   тонкости,
     человечности - не хватает.

          -Да, да, как  точно  - она  задумалась  - Верно,  остается
     Федор Михайлович, один на всю Россию.

          Я неопределенно пожал плечами:

          -Тяжеловат, неподъемен

          -Все, все, не надо больше  слов,  вы - наш,  наш  зритель.
     Решайтесь.

          "Но, но, но" вертелось у меня в мозгу, я пытался хоть как-то
      возразить, я уже был почти уверен , что здесь
     какая-то авантюра, и в тоже время злился на  себя  ,  что  не
     могу  отказаться. Я оглянулся по  сторонам,  в
     надежде на конкурента, мол, кто-нибудь  подойдет  еще,  поинтересуется  и
     перехватит последний билет. Да и было бы интересно  послушать
     незнакомку при свидетелях.  Уж  в  этом  случае  я,  наверняка,
     рассмеялся бы и отошел в сторону. Но извне никто не подходил.
     Кто-то брал билеты, кто-то читал репертуары, а основная масса,
     равнодушная к театральному процессу, двигалась по домам. Более
     того, мне тогда показалось , что нас как бы обходят  стороной,
     и  между  нами  и  остальным  городом  образовался  небольшой
     упругий промежуток. Я поднял глаза к небу. Над городом висело
     тусклое желтоватое пятно.

          -Так решайтесь,- незнакомка, не дожидаясь согласия,  взяла
     меня под руку и с той же мягкой настойчивостью подтолкнула  в
     нужном направлении.

          Мы  шли  темным  извилистым  маршрутом.  С  центрального
     проспекта  свернули  под  арку,  во  двор,  потом   проходными
     подъездами - в старый,  с обшарпанными  стенами домов, переулок,  дальше -
     через дикий, заброшенный пустырь к подножию высотного  здания,
     затем - снова  дворами и, наконец,   уперлись   в   грязное   строительное
     пространство. Здесь незнакомка впервые, как мне показалось, занервничала:

          -Вчера  еще  был  проход.

        Она   потрогала   перчаткой
     свежесколоченный забор  и  оглянулась  в  поисках  обходного
     пути.

          -Может быть, уже поздно?- с надеждой спросил я.

          -Что вы , без вас не начнут.

     Я от удовольствия скривился.

          -Не удивляйтесь, для нас главное - зритель.

     Она скорее проговорила, чем разъяснила,  не
     зная, что предпринять.

          -А вам не страшно?  -  решил  я  перехватить  инициативу,
     воспользовавшись внезапным замешательством.

            -Что? -она почти вскрикнула.

     Я придвинулся поближе и положил руку на ее бедро. Я не знаю,  зачем
     это сделал. Наверное, что бы успокоится самому.
     Под кожаной курткой чувтвовалось теплое тело незнакомки, и я
     наклонился еще ближе.

          -Вам не страшно одной, одной в темном, пустынном месте с
     неизветным мужчиной?

          -Мне страшно на сцене,  -  дребезжащим  голосом  ответила
     незнакомка и куда-то исчезла.

          -Эй, - чуть погодя из темноты меня позвали  -  Пролезайте
     сюда.

          Рядом, в двух шагах,  я  нащупал  узкий  проход  и,  щелкая
     пуговицами, протиснулся на ту сторону. Здесь ярко, как в театре,
     горел мощный с синевой прожектор. Я жмурился и краснел.
     На свету мне стало  стыдно  за  допущенные  действия  в  тени
     забора. Ведь я не предполагал, что она актриса,  я  думал - она
     обычный  распространитель театральных билетов, биллетер,
     а она - актриса. Выходит, там,  с  обратной  стороны,  я  щупал
     настоящую актрису.

          Она стояла в фокусе прожектора, стройная, женственная,
     с   выразительными, подвиэными
     чертами лица, отлично тренированными для изображения  человеческих
     страстей. О-да,   она - прекрасная  актриса,  непосредственная,
     талантливая, живая. Как здорово она сыграла роль  билетерши,
     с какой  мягкой  настойчивостью  она  вырвала  меня   из
     будничного жизненного потока. Но господи, что за времена, если
     сами  актеры  вынуждены  завлекать   зрителей   к   себе   на
     представления?

           Откуда-то  сверху  послышался  железный  скрежет,  и   в
     искусственном свете прожектора  проплыла  огромная
     ржавая  бадья.  Она  медленно  покачивала   крутыми   боками,
     разбрызгивая с неба парящие капли свежезамешанного  раствора.
     Одна капля таки упала мне на плечо, и я принялся ее оттирать.

          -Не мешкайте, - снова позвала незнакомка -  Здесь  стоять
     опасно.

          К  счастью,  мы  вскоре   выбрались   наружу,   и
     погрузились во тьму.

          Нечто в этом роде  я и  предполагал:  мы  остановились  на
     задах старого особняка, бывшего раннее  каким-нибудь  важным
     трестом  или  конторой,  а  теперь  арендованного   очередным
     свежеиспечнным  театром.

          -Вот мы и пришли.

      Она казалась  слегка  возбужденной.

     -Вы идите  теперь  через  главный  вход,  -  Незнакомка  сняла
     перчатку и погладила меня по щеке, - Как я вас верно угадала. -
     и, не глядя на часы, успокоила снова, -Еще есть время,  зайдите
     в буфет, у нас прекрасный кофе, подкрепитесь...- Она  хотела
     еще что-то сказать, но  видно  не  решилась,  только  как-то
     странно , кажется, с надеждой и сомнением поглядела прямо мне
     в глаза и, прежде чем исчезнуть, шепнула:

          -С Богом!

          Вместе с ней исчез упругий промежуток, отделявший нас  от
     окружающего мира, с неуютной октябрьской непогодой,  с  мелкой
     моросящей влагой, опускавшейся на город  из  тусклого  желтого
     пятна.  Мне  стало  холодно  и  одиноко.  Теперь  я  мог   бы
     предположить, будто сюда попал  случайно,  например,  по-просту
     прогуливался и заблудился, и теперь могу  спокойно  вернуться
     обратно в суету, к людям. И я бы,  наверняка,  ушел  бы  прочь,
     подальше от нависшей неопределенности,  и  меня  бы  даже  не
     остановил странного вида билет, если бы не те ее  слова.  Что
     же это она во мне такое угадала? Может быть,  она  меня  приняла  за
     сексуального маньяка. Но, ей-богу, зря. Конечно, там в тени,
     я был не в полне  в  рамках,  но  скажите  неужели  все  мы  не
     подвержены внезапным порывам?





{*     *     *}




          Едва я обогнул  здание,  как  настроение  мое  пошло  напоправку.
      Из ярких высоких окон второго этажа струился теплый
     свет,  слышались  обрывки  фраз,  шаги,  веселый  шум  буфета,
     сдобренный    ароматом    свежезаваренного    кофе.    Правда,
     настораживало отсутвие репертуара  с  именами  актеров и названием
     пьес.  Но  во весь  козырек   парадного   подъезда
     светилась надпись: "КАЖДЫЙ ВЕЧЕР ПРЕМЬЕРА!"

          На входе  еще  крепенькая  старушка  навсегда  отобрала
     билет, а вместо него вручила программку, впрочем, так же как и
     билет - закатанную в полиэтилленовую пленку. Потом она  закрыла
     на ключ входную дверь и провела меня к вешалке.

          -Бинокль  будете  брать?  -   принимая   плащ,   спросила
     старушка,  выступавшая  теперь  в  роли  гардеробщицы.

          -Бинокль,  -  я рассеяно  повторил  за  ней  ,   разглядывая
     полностью забитый гардероб , и пытаясь понять, как ей  удается
     одновременно проверять билеты и обсулуживать зрителей.

          -Да, бинокль, - уже с раздражением повторила старуха.

          У меня прекрасное зрение, я и в  новом  здании  МХАТа  с
     верхнего яруса вижу, если плохо приклеен  парик, а,  судя  по
     размерам особняка, здесь сцена не дальше,  и  я
     мог  бы  отлично  обойтись  невооруженным  глазом,  но  решил
     использовать представившуюся возможность прояснить  некоторые
     обстоятельства:

          -Я не знаю своего места,  чтобы  решить,  нужен  ли  мне
     бинокль или нет.

          Старуха , а иначе я не мог бы уже ее назвать, нагловато
     ухмыльнулась и, пошурудив под  стойкой,  всучила  мне  в  руки,
     древний  с  потертой  позолотой и  с  залапанными   стеклами,
     аппарат.

          -Бери сынок, обратно прийдешь одеваться  -  без  очереди
     обслужу.

          -Эй,  гражданин,  -  Чуть  погодя,  позвала  старуха.  -   А
     рассплатиться!

          -Сколько?!- возмущенный  названной  суммой,  я  протянул
     деньги.

          -Так за  програмку   то  я  не  брала  -  почти  ласково
     разъяснила старушенция и направила рукой на второй этаж.






{*     *     *}



          Что может быть хуже полупустого театра?  Мне,  например,
     всегда  становится  неудобно  за  актеров,   и   стыдно   за
     зрительское племя. Тогда мне приходится, как бы отдуваться
     за отсутвующих, изображать внимание, смеятся, когда не хочется,
     но когда требуют актеры. И уже не спрячешься за спины  других
     зрителей, и уже не ты - зритель, а, наоборот, те - кто на сцене,  и
     до чего же изматываешься. Особенно страшен бывает финал, когда
     актеры  беруться  за  руки  и, с собачьими  глазами,   просят
     аплодисментов, а те немногие,  кто  был  в  зале,  уже  стучат
     креслами, поворачиваются спинами и уходят, боже  как,  хочется
     провалиться сквозь землю, но не можешь и стоишь, будто с тебя
     содрали все вплоть до нижнего белья. Нет уж, упаси господь,  от
     такого театра.

          Когда я подошел к небольшой очереди в  буфете,  прозвенел
     первый звонок. Говорят, театр начинается с вешалки, а я  думаю -
     не с вешалки, а с буфета. Да, ничего  не  поделаешь,  человек
     бывает голоден. Был голоден и я, и тот гражданин передо мною.
     Когда я  случайно прикоснулся к его  рукаву,  он
     обернулся, и двигая бледными губами, прошептал:

          - За мной просили не занимать.

          То есть как это, не занимать, возмущенно подумал я и  еще
     раз посмотрел на часы. Было без десяти семь. Мы все могли  бы
     еще пару раз перекусить. Я  с  тоской  посмотрел  на  поднос,
     плотно уложенный бутербродами,  сглотнул  слюну  и
     собрался уже отойти, как бледногубый вдруг спросил:

          -Вы голодны?

          Неожиданный, откровенный вопрос, застал меня в  расплох.

          -Простите?

          -Если вы очень голодны, я могу вас пропустить вперед, или
     нет, - спохватился он, - лучше, давайте я и на вас  возьму  чего-нибудь.
     Его бледные губы нервно  дрогнули,  как  это  случается  у
     людей, решившихся на  добрый  поступок,  вопреки  собственному
     стеснению.

          Не поддержать  такой  порыв  было  бы негуманно,  и  я
     протянул ему купюру:

          -Мне пару бутербродов и кофе.

          Бледногубый встрепенулся и заговорщецки прошептал:

          -Уберите деньги... потом, потом.

          Я тут же принял его игру и отошел с независмым видом от
     стойки. За  столиками  было  совсем  немного  людей:  пожилая
     парочка в допотопных костюмах, времен дебюта Смоктуновского,
     человек с тростью и черными шпионскими усиками, и  миловидная
     барышня в углу за отдельным столиком.  Она  сидела  одна,
     глядя  в  длинный,  увешанный  портретами  труппы,
     коридор. Сегодня вечер одиноких женщин, подумал я  и  шагнул
     навстречу определенности.

          Она,  кажется,  ничуть  не  удивилась,  когда я
     уселся рядом и сказал в пространство:

          -Странный театр.

          -Почему?

          Не понравилось мне это "почему". Было в нем что-то  неприятное,
     знаете, такое слишком, как бы удобное, мол,  я  ротик  открываю  и  на
     крючок-то  клюю -  тяните,  товарищ  хороший,  на  себя.  А  я, как
     обезумевший, тут же подсекаю:

          -Да вы в программку  посмотрите!

          -Нет у меня программки - как-то  грустно  сообщила  моя
     рыбка - не досталось.

          Я протянул свою и впился в нежные смуглые тени  вокруг  глаз.
     Она развернула программку, и клянусь, она туда даже  не  посмотрела,
     она просто хлопнула ресницами.

          -Здесь нет программки.

          -Я и сам вижу, что нет, - я начал выходить из себя.

          Она теперь посмотрела на меня, как смотрят взрослые на маленьких
     детишек с ихними глупыми вопросами.

          -Вам дали обложку, а меню выпало.

          -Какое меню?

          -Ну, как в ресторане - снаружи обложка, а внутри - меню,  сменное.  -
     она улыбнулась.

          Тут я даже забыл про свои бутерброды.

          -Дайте-ка мне ваш билет.

          Она ничуть не смутилась.

          -Мой билет у  Бледногубого,  что  покупает
     для вас бутеброды.

    Я чуть было не спросил, откуда она  знает
     про бледные губы, но вовремя спохватился.

          -Театр - такое странное место, - она зачем-то  перешла
     на шепот...

          Потом по спине у меня, как от холода,  поползли  насекомые.
     Тень упала на ее лоб, и она подняла глаза поверх моей головы.
     За спиной кто-то тяжело дышал.  Я  повернулся.  Бледногубый,
     застигнутый врасплох, виновато вертел пустыми руками.

          -Не повезло, - трагически произнес он и вздрогнул  от
     второго звонка. - Вот ваши деньги.

         Бледногубый протянул  мне
     купюру. Какие деньги, я помню точно - он  ничего  из  моих  рук  не
     брал. Зачем он мне протягивает деньги, если я их не  давал?  Пока  я
     сомневался, он сунул их  в  мой  нагрудный  карман  и
     пошутил:

          -В буфете пусто - на сцене густо.  Пойдем  Клара,  скоро
     третий звонок.

     Клара Бледногубого послушно встала и, задев меня лисьей  лапой,
     последовала за спутником. Настроение мое покатилось по нисходящей.
     Мне опять захотелось уйти отсюда, но я  вспомнил  старуху  на
     входе и передумал:  незаметно  не  выйдешь.  Я  снова, с  омерзением,
     прошептал : Клара Бледногубого. Какое отвратительно-красивое
     сочетание. Нет подлее ума,  извращенного  литературной  идеей.
     Нельзя уйти должником отсюда. Я встал  и  напправился  в  зал.

          Перед входом я уперся взглядом в служительницу и узнал  в  ней
     старуху. Естественно, теперь она здесь и дверь входную закрыла,
     и выйти мне, все равно, не удасться. А может попробовать?

          -Не сомневайся, заходи, - Старуха  полезла  куда- то  за
     портьеру, и прозвенел третий звонок. -  Давай  руку,  проведу,
     свет уже потемнел.

          Ох, не люблю  я  этого  модернизма,  думал  я, держась  за
     холодную ладонь старухи, как это она сказала - свет потемнел,
     куда там потемнел, просто напрочь черной  сажей  покрылся.  Я
     ничего не видел, только тусклое зарево впереди - видно старуха
     шарила по рядам бледной лампочкой на севшей  батарейке.  Что
     было вокруг - не понять. Или  огромный  полупустой  зал,  или
     небольшое нафаршированное зрителями помещение, а, может  быть,  и своды
     узкого  туннеля?  Меня  снова  дернули  куда-то  вперед,   и
     послышалось шипение:

          -Ну где ты там? Помер, что ли, с голодухи?

     Вокруг зашушукали. Следовательно - зал. Я осторожно ступал,  как
     по трясине. Нет  ничего  опаснее  в  темноте,  чем  ступенька.
     Обычная,  дециметровая,  легкая  при  свете,  в  темноте   она
     превращается в пропасть.  Я  знал  отлично,  как  зависает  в
     пустоте ступня, и каждый миллиметр превращается в томительное,
     изнуряющее душу расстояние. Как в той детской игре: становишься
     на доску, закрываешь глаза, тебя поднимают и заставляют  спрыгнуть.
     Вот так же у меня заныли коленки,  когда  старуха  остановилась  и,
     подвинув меня чуть в сторону, приказала:

          -Садись.

          В последний момент я схватился за  подлокотники, и  смягчил
     падение  на,  без того,  мягкое  кресло.  Шшур -  оно  выпустило
     воздух, и мой локоть ощутил  локоть  соседа.  Можно  было,
     наконец, расслабиться и ждать, когда глаза привыкнут к темноте,
     и проявятся контуры  первого  действия. Но, черт  его  дери,  мир
     раскололся  надвое:  мир  звуков  не  вызывал  подозрений, -
     покашливание,  скрипы,  шуршание  одежд,  а  вот  зрительные
     эффекты  напрочь  отсутствовали  -  после  того,   как   погас
     старушичий фонарь, наступил абсолютный мрак. Теперь мне пришла
     в голову дурацкая идея, что посажен я  вовсе  не  в  зале,  а -
     прямо на сцене, и как только зажжется свет первого акта,  тут
     же и выяснится, в какое глупое положение я попал. Словно  обоятельный
     буржуа из фильма Пазолини. А что, почему бы и нет? Вдруг это  -
       театр одного актера, а не зрителя? Черт  их  знает,
     эти современные театры могут выкинуть и не такое. Да, взять бедного
     человека и выставить на сцену. А потом, при  свете,  всем  рассмеятся,
     каково? Но почему меня? Что, чем  отличен я  от  остальных?  То  есть,
     для себя-то я знаю чем, но  я  не  так  глуп,  что  бы  не
     представить   впечатление   окружающих   от    моего    невзрачного
     существования? Да, я - трижды средний человек, по крайней мере, с виду.
     Конечно, изнутри   наоборот,   но   то   есть   тело,   недоступное
     поверхностному взгляду.

          Нет, не может быть,  она  ведь  обещала - без  современных
     вывертов, с  длинными  разговорами.  Хочу  разговоров.  Да,  я
     чертовски  хочу  побывать  в компании откровенных людей, конечно
     незаметно, зрительски, из зала,  пусть  не  стесняются.  Пора
     начинать.





{*     *     *}




     Когда в зале наступила полная тишина, и, казалось, пропало  напрочь
     уже все из нашего пространства, откуда-то с  галерки  ударил  тонкий
     луч прожектора, и на сцене возник Бледногубый.

          - Дамы и господа, товарищи, друзья, мы начинаем новую пьесу с
     маленького предисловия. Играть человека непросто, а жить его  жизнью - и
     подавно.  Искусство  театра,   наша   великая   школа   учат   быть
     натуральными,  но  можно  ли  быть  естественными  наполовину?  Вы
     понимаете, о чем я тревожусь? Но все-таки премьера-премьере  рознь,
     и нужно повторить опять: давайте  не будем притворятся,  в  конце
     концов, - надоело.

         Бледногубый  затрепетал,  словно  полотнище  на
     ветру или, лучше сказать, как голографическое изображение в лазерных
     лучах.

          -Да и чего уговаривать, ведь это - наша жизнь, а кроме нее, что
     еще может быть? Итак...  Занавес!

          Под   занавесом   оказалась   обычное   человеческое   жилище,
     обставленное бедным  мебельным  гарнитуром  начала  шестедесятых.
     Притушенное, будто вечернее, освещение. В углус едва  видневнелась
     кровать,  на  которой  лежит   мальчик.   Больше   никого,   только
     далекие голоса доносившиеся  откуда-то  из
     глубин театра - как будто есть и  другие  комнаты,  и  в  них  течет
     обычная  домашняя  жизнь.  Мальчик  лежит  неподвижно.  Минута  за
     минутой проходит, но ничего не меняется и, стихшие вначале, шуршание и
     покашливание
     в  зале  стали  потихоньку  оживать,  грозя  слиться   с   теми
     искусственными звуками. Я даже  перестал дышать, желая чтобы,
     наконец, действие двинулось, иначе  затянувшееся
     начало  смажет  его  натуральность.  Видите-ли,  я  всегда
     сопереживаю театральному действию, особенно, в  начале  спектакля,
     когда еще трудно втянуться и поверить, стараюсь сделать это
     нарочно, и все боюсь, как бы остальные  зрители  не  расслабились. Я
     всегда в такие минуты на стороне актеров. Тем более, когда так, в
     тишине, все начинается, и, особенно, в этом случае. Ведь  меня  сразу,
     от одной только обстановки,  охватило какое-то волнующее состояние,
     еще  едва  осознанное,  но  такое многообещающее.  Мне  понравилось
     оформление сцены, оно было в меру реалистическим (например сервант
     был настоящим, а окно справа - нарисованным),  и все было  каким-то
     очень домашним, даже не в смысле уюта и тепла, а в смысле,  что  вот
     этот неподвижний мальчик в белоснежной постели и эти вещи, и  голоса
    вполне могли бы сожительствовать  на самом деле. И еще было что-то.

          Наконец, мальчик заворочался, сухо хрипнул  и,
     будто во сне, позвал:

          -Мама! Мама!

           Тут стало ясно, что он  не  так  уж
     совсем, мальчик, а вполне подросток, и играет его женщина. Из-темноты
     донесся мужской голос:

          -Посмотри, кажется Серенький проснулся!

          Потом откуда-то справа появились  Клара  и  Бледногубый,  явно
     родители, и последовал, приглушенный для мальчика,  диалог,  из
     коего выяснялось, что мальчик болен уже почти неделю, а последние  дни
     температура так скакнула, что он даже бредит, да и не просто, вообще,
     а довольно странной, многозначительной, судя  по  интонации  Клары,
     идеей. Да что там интонация, сами ее слова, конечно,  предназначавишиеся
     для зрителей, а не для мальчика, говорили о многом:

          -Я ему медвежонка с красным ухом, а  он  не  верит  в  меня  a
     priori.

          Меня  это просто обожгло, и даже не тем, что я, вообщее, не
     люблю, когда актеры, как бы между-прочим,  шушукаются  с  залом,
     приглашая зрителя в сообщники, как-будто  я  обязан  именно  вместе
     сними лгать и притворяться, а более  всего,  вот  этим  медвежьим  ухом
      (я  теперь
     заметил большого плющевого медведя, с приделаным самодельным ухом
     из  какой-то  красной  материи,  лежавшего  на  полу,  возле  кровати
     больного). Я, помнится, в тот самый момент, впервые  почувствовал  по
     настоящему неладное, но еще  несовсем,  и  от  того  даже  начал
     приписывать свою необычноую реакцию,  свое  тревожное  состояние,  на
     иногда посещаюшее нас странное пъянящее чувство - как будто все это
     уже когда-то было именно со мной. Бывает так с людьми:
      вдруг, внезапно,  накатывает  необычное
     состояние, будто с вами это уже происходило, и даже более того,  вы
     уже как бы знаете наперед, что произойдет, т.е.  можете
     даже это предвидеть. И вы, в оцепенении,  и,
     не имея возможности ничего изменить, как бы со стороны,  наблюдаете
     за развитием сюжета.

          Но тут было нечто, все-таки, другое, ведь  если  бы  было  именно
     просто обычное чувство однажды  прожитого, то я должен был бы
     сказать,  что
     когда то давно уже сидел  в таком вот зале, на этом самом месте,
     на этом самом спектакле, т.е. еще раньше, в незапамятные  времена,  я
     уже был таким же вот зрителем. Но фокус то был в том, и  я  очень
     скоро в этом  убедился,  что  теперь  со  мной  происходило  нечто
     другое: раньше было не то, что я уже был зрителем, а был именно - тем
     самым больным ребенком, потому что и слова, и, главное, этот  проклятый
     медведь с красным ухом, это все, как раз самое что  ни-на-есть  мое,
     личное! Я даже вспомнил, откуда  это  красное ухо -
     из моего  пионерского  галстука,  разорванного  в
     ребячей потасовке, и набитого ватином, из моего-же старого  зимнего  в
     елочку пальтишки. Я еще в этом  тогда  себе не признался,
     а только загадал, что вот сейчас эта Клара,  подойдет  ко
     мне, т.е. к мальчику-подростку, поднимет с пола игрушку  и  скажет:
     "Смотри медвеженок  хуже тебя болел, а мы его вылечили, так,  неужели,
     и ты не поправишься?". А мальчик ей ответит:  "Медведь,  он  же  не
     живой, и ты не настоящая, ты играешь со мной".

          Именно это
     и произощло. Клара сделала все,  как  по  написаному,  и  мне  стало
     страшновато. Да нет, чепуха, совпадение, не может быть все так, вон, и
     обстановка - совем другая, и шкаф бельевой совсем непохож, у  нашего
     дверка никогда не закрывалась, а если  ее  закрыть,  так  она,  через
     некоторое  время,  со   скрипом   откроется,   и   окно   нарисовано
     неправильно, наше было выше и шире, и с двумя ставнями.  И  мама  моя,
     восе непохожа на Клару и никогда латыни не употребляла, а уж отец
     и Бледногубый - просто разные люди.   Да  и  мальчик не тот.  Теперь  я
     узнал мою билетершу-актрису,  и  почему  то  вспомнил  ее  упругое
     теплое бедро под натуральной кожей.

        Когда  билетерша  произнесла
     угаданные мною слова, сосед  справа  озабоченно  засуетился,  потом
     попросил у меня бинокль и принялся, с интересом, разглядывать сцену.
     Вот это меня рассмешило.  Ведь  для  постороннего  человека,  ничего
     особенного не происходило на сцене, да и актеры были неизвестные.
     Чего там рассматривать постороннему человеку? Ну да, мальчик болен,
     ну и что - дети  часто
     болеют разными страхами, а тут,  как  говорится,  еще  одни  намеки  и
     ничего конкретного, ведь конкретное мог знать только я - СЕРГЕЙ
     ВИКТОРОВИЧ НАЙДЕНОВ.

          Я втянул поглубже в плечи голову и  краем  глаза  оглянулся  на
     моего соседа. Я почему-то подумал, что он  украдкой  следит  за  моей
     реакцией, но ошибся -  тот просто впился    в  сцену.  Тогда  я
     посмотрел налево и, с   облегчением  вспомнил,  что  сижу  у
     прохода. Почему я не  сбежал  отсюда  раньше?  Я  застыл.  На  меня
     накатила  отвратительная,  приторная  волна  страха,  старого,  давно
     забытого  детского  страха.  Не  дай  Бог  вам  почувстовать  такое!

         Послышался низкий подземный гул, и сцена начала  поворачиавться  -
     из темноты
     выплыла гостинная, и когда тонкая,  сколоченная  из  фанеры  стенка,
     словно лезвие ножа, перерезала  сцену  по-полам,  так,  чтобы  мы,
     зрители, могли
     одновременно наблюдать происходящее в обеих комнатах,  вращение
     прекратилось. Мальчик остался на правой половине, а Клара перешла  к
     Бледногубому в гостинную.

          -С ним опять ЭТО, - сказала Клара опустив беспомощно руки.

          -Чепуха, не волнуйся, ЭТО, может быть, не надолго, ЭТО - временно,
     ведь доктор сказал - обычный детский синдром, температура спадет
      и все развеется.

          -Но сейчас, что делать сейчас? Он  подозревает  нас  во  лжи,
     понимаешь, он не верит нам. Он прямо говорит - вы ненастоящие.

          -Не  волнуйся,  я  же   сказал -  пройдет,   дай   лучше   ему
     аспирин. Нужно сбить температуру.

          -Хорошо, но как же...

          -Я повторяю, ничего страшного,  ведь  взрослые  обязаны  знать
     больше чем дети, и от этого детишкам  кажется, будто  от  них  что-то
     скрывают, ну а уж если скрывают что-то, то можно подумать и о всеобщей
     игре, он вырастет, поймет и успокоится. Не волнуйся.

          -Но он так странно смотрит на меня, он  боится  меня,  у  меня
     сердце разрывается, когда он так смотрит на меня... - Клара  сделала
     паузу и уже с каким-то сомнением добавила - ведь я его мать.

          -Ну конечно, господи, ты его мать, тебе
     больно от того, что ему плохо, и это нормально, ведь так должно  быть.

        Казалось, Бледногубый искренне волнуется,  и  я  даже  на  секунду
     поверил ему, поверил, что  он  искренне  переживает,  и  тоже  хочет
     помочь и Кларе и их сыну, видите, до чего я доверчивый человек,  но,
     слава богу, последующие события не дали мне расслабится.

           А произошло следующее. Пока продолжался этот  душеспасительный
     диалог "разбитых несчастьем родителей" мальчик  встал  с  постели,
     это было особенно подчеркнуто специальным  прожектором,  подошел  к
     двери и  прислушался  к  разговору  родителей.  Благодаоря
     удачному   расположению   сцены,   было   видно   одновременно    и
     родитетелей, и мальчика.

        Мой  театральный двойник  стоял  в длинной ночной рубахе,
      босиком,  и  прислонившись
     ухом к дверному косяку, изображал смертельное  любопытство.
     Казалось, вся жизнь этого ребенка зависела от того, что он там
     услышит.

          - Так  он считает нас притворщиками? - наклонившись
      к самому уху Клары, громко спросил Бледногубый.

       Та замахала руками, показывая жестами, что, мол, их сын подслушивает
под дверью, и надо осторожнее выражаться. Бледногубый понимающе кивнул головой
и, обращаясь в зал, еще громче изрек:

    - Считать весь мир театром, - болезнь известная.- И, уже повернувшись
 к двери, добавил, - Но для ребенка
с неокрепшим телом - губительная. Кто же мы, отец и мать - Актеры? Куклы?

     Клара, зажав рукой рот, утвердительно закивала.

     -Чепуха! А  впрочем, быть может, это и к лучшему.

Бледногубый сделал паузу и бросил в зал:

     -Пусть опыт станет нам судьбой.

  Больше всего меня поразила стена, разделяющая сцену. Что бы она могла означать.
Да и что она, на самом деле, разделяла, пока продолжалось действие? Неужели,
она могла развести по разные стороны лицедеев? Неужели, они хотели меня убедить
в том, что мальчик и родители противостоят друг-другу в каком-то важном вопросе?
В вопросе о существовании и бытии? Может быть, - да, стал я потихоньку
догадываться о цели спектакля. Разделяя актеров на две неравные группы,
они пытаются убедить публику в естественности одной из них. Мол,
справа  на самом деле есть несчастный больной воображением ребенок,
а те, что слева -  всего лишь марионетки, заучившие ранее написанные слова.
Ну да, прием срабатывает - зал затих, увлекаясь действием.
Но меня-то не проведешь. Я - то помню как все было на самом деле, когда
я стоял под дверью и подслушивал разговор своих родителей. Все было не так. Мои настоящие
родители убивались горем, а не шушукались с публикой. Ну да, появлялись время
от времени какие-то незнакомые люди, быть может, врачи или далекие родственники,
но они же не шушукались у меня за спиной, а если и говорили шепотом, то
исключительно ради спокойствия моего воображения. Я так увлекся анализом
происходящего (в чем, как вы могли убедиться, я достиг немалых успехов), что
пропустил кусок действия.


 Тем временем, родители ребенка удаляются в глубину сцены,
 где стоит семейное ложе.
Прожектор выхватывает из темноты мальчика. Тот уже открыл дверь и тихо,
на ципочках, подошел к столу и берет ножь. Рассматривает его, подставляя
в центр светового пучка - лезвие страшно и ярко блистает в детских
руках. Затем отправляется к родительской постели.
Зал в напряжении затих.
      Наступает  пауза, в конце которой  раздается
зловещий скрип открывающейся дверцы бельевого шкафа.

    Зал аплодирует. Опускается занавес.





{*     *     *}



  Бежать, бежать, снова застучало в мозгу.
 Я делаю вид, что все это меня не касается, и будто изголодавшийся зритель,
спешу в буфет.   Конечно, я ожидал какого-нибудь
фортеля и со стороны зала, но
здесь, слава богу, ошибся. Во всяком случае, ничего осбенного в
зрительской массе не было - обычные жители столицы и ее гости. Да и глупо
предполагать, что такую массу народу, а в зале-таки был
аншлаг, специально наняли для розыгрыша. Да и чего я такого придумал, -
рассуждал я, перетоптываясь  у выхода в фойе, и все-таки
следя боковым зрением за ближайшими окрестностями, -
ведь и сам Бледногубый объяснил происхождение этого детского синдрома. Ну-да,
был у меня в дестве такой страх, ну и что, мало-ли общих болезней?

    Едва я вынырнул наружу и уже направился к выходу,
как из неприметной боковой двери меня поманила
тонкая женская рука, - сюда, мол, сюда.
Господи, почему я никогда не могу отказать? Я очутился в узком коридорчике,
почти в объятиях Клары.

    -Ну как вам первое действие? -Спросила она и, не дожидаясь ответа,
 увлекла за собой, - Пойдемьте ко мне в коморку, перекусим, вы ведь, наверное,
страшно голодны.

     В ее коморке было в точности то, что я обычно рисовал
воображая   театральную  уборную какой-нибудь Сары Бернар.
Зеркала, мягкая мебель с витыми ножками, шелковые портьеры                             ,
и запах, головокружительный запах кремов, грима и, конечно, духов.
На столике с колесиками дымился ужин: закуски, фрукты, бутылка шампанского
в серебрянном ведерце... Откуда?    Когда на прилавках по всей
Москве одна килька, и та - в томатном соусе.

  -Присаживайтесь, милый друг, поужинаем....

 Я, огорошенный развернувшимся буйством света и роскоши, плюхнулся на
пуфик   и она, пожав плечами, подтолкнула ко мне столик.

    -А разве вы не участвуете во втором действии? - я пытался навязать
хоть какую-то логику развитию сюжета.

   -Конечно, я занята во втором действии, правда, правда мне
придется больше молчать.

   -Но, какие же у вас антракты?

   -Ах, вот вы о чем, не беспокойтесь - без вас не начнут, да и без меня
не обойдутся, ужинайте спокойно и не торопите события.

      Черт с ним - хоть поем, оправдывал я свои театральные страдания,
накладывая на тарелку ломтики ветчины,
салями и сыра. Клара легким движением вскрыла шампанское , а я, тем временем,
схватил серебрянный нож и принялся
двигать горками черной икры по масляной равнине белого хлеба.

    -Вы так элегантно  обращаетесь с приборами. - Она внимательно следила
за моими движениями.

   -Право... - сконфузился я от откровенного комплимента.

   -Выпьем за  продолжение! - предложила Клара.

    -Продолжение чего? - ловя языком икринку и прижимая ее к небу,
спросил я.

    -Просто продолжение. Пока есть продолжение - мы живем, да и вот,
наш ужин, ведь он есть результат, т.е. продолжение каких-то прошлых
событий. Ну, как икра?

        Наконец я раздавил икринку и с наслаждением
ощутил ее прохладную  солоноватую сущность.

    -Икра натуральная! - вырвалось у меня, и я осекся.

    -И отлично, следовательно, и все остальное - настоящее, значит,
все продолжается, так за продолжение!

           Наши бокалы сошлись, и раздался волшебный хрустальный звон.
        Я выпил до дна, а она лишь пригубила.

     -Как вы думате, что будет дальше?

     -Хм, - я немного захмелел и расслабился, - Не знаю, что там
в этом пузанчике, - я игриво показал на дымящуюся фарфоровую чашу,
прикрытую крышкой, с
торчащим в специальном проеме, серебрянным половником.

      -Нет, я говорю о пьесе.

      -Понятия не имею, Клара.

      -Не прибедняйтесь, Сергей Викторович...

      -Странный сюжетец, - брякнул я, собрав в кулак всю свою слабую волю.

      -В том-то и дело - сюжет необычный, поэтому я и спрашиваю, - Ведь вы
такой многопытный и взыскательный зритель, и нам бы не хотелось вас
разочаровывать банальным, предсказуемым спектаклем.

      -Нет, не беспокойтесь, все свежо и непредсказуемо.

      -Так ли уж все?

Настойчивость Клары стала мне надоедать, и я попытался сменить тему.

        -А  Бледногубый, он, в самом деле, ваш муж, я имею ввиду реальную
жизнь?

       -Погодите, все-таки, что предпримет мальчик во втором действии?

       -Да понятия не имею.

       -Ну как же, Сергей Викторович,  посудите сами: что бы определить
натуральность икры, нужно раздавить хотя бы одну икринку.

       Я поперхнулся, так как пытался доесть, с  любовью приготовленный,
бутерброд.

      - На что вы намекаете.

      -Вы так держите нож, - она приблизилась ко мне на расстояние
вытянутой руки и запрокинула голову, оголив длинную тонкую шею. -
Посмотрите, как бьется жилка, а вдруг это бутафория?  Ну!?

         В этот момент, к моему счастью, заговорил настенный репродуктор:

       -Клара, зайди ко мне - есть проблемы, срочно.

        Внутреннее радио вещало  голосом Бледногубого. Клара
выпрямилась, вздохнула, и с неожиданной покорностью сказала:

      -Надо идти - ах, как невовремя. Погодите, я сейчас, я быстро.

      Она выпорхнула из уборной, и я дал волю  чувствам. Ах черт, вот так
комбинация! Я с силой ударил по столику и тот покатился в дальний угол,
рсплескивая
шампанское. Откуда она знает мое имя, вот еще вопрос. Где я, господи, что
за странная игра?! Да они все сговорились, но ведь это ложь, да и откуда им
знать? Нет, ужасное, невероятное совпадение. Но нужно сбежать, иначе свихнешься
с этими современными театралами. Я уже направился к выходу, как за спиной
послышался скрип открывающегося шкафа. Постой, подумал я, в том месте,
откуда шел звук не было никакого шкафа, а была стена, в шелковых
обоях. Я обернулся и увидел в распахнутой потайной двери мою билетершу.

      -Вы? -воскликнул я, разглядывая длинную детскую рубашку.

      -Тссс - она приложила пальчик к губам и поманила меня за собой.

      -Проходите, - она ввела меня в скромную,  спартанскую обстановку,
 -Моя уборная рядом и я подслушивала.

      Она прикрыла секретную дверь  и пригласила сесть на грубо
соструганный топчан.

       -Клара вас испугала?

       -Ничуть, но я хотел бы уйти.

       -Да, да, я знаю она странная. Клара - прима, любовница
главного режиссера, но с претнезией и со странными актерскими комплексами.
Ей все кажется, что она играет ненатурально, и у нее идея.

      -Какая? - увлекся я, немного успокаиваясь в ее присутствии.

      -Видите ли, Клара считает, что для настоящей игры нужен настоящий реквизит,
ну, например, если по действию происходит дуэль, то и пистолеты должны быть
заряженными, и противники должны стрелять без шуток.

      -Но ведь так актеров не напасешься, - сморозил я и нервно
засмеялся.

      -А вы думаете, отчего у нас куцая труппа, и обслуживающего
персонала не хватает?

       -Вы шутите!

       -Ничуть.

       -Так зачем вы меня сюда затащили? Я хочу уйти.

  Я решительно встал.

       -Неужели, вас не захватил сюжет? Неужели, можно так уйти,
не узнав продолжения, в недоумении, с ворохом неразрешенных вопросов?
Погодите! - она почти умоляла.

       -У меня нехорошее впечатление, будто весь спектакль играется для меня.

       -Правда?

       -Правда, правда.

       -Но ведь это прекрасно, ведь зритель должен быть уверен что все делается
для него, для него одного, потому и называется -  Театр Одного Зрителя.

       -Хорошо, с этим трудно не согласться, но откуда она  узнала
мое имя?

       -Ой, да это проще всего! - она всплеснула руками, -Наверное, Муза
Ионовна сказала.

       -Кто такая? Ах, та мерзкая старуха, всучившая мне бинокль! -
осенило меня, -А она как пронюхала?

       -Как, как - вы же плащ сдали в гародероб, а там, поди, и документики.-
а наша Муза на руку нечиста.

       -Так, так, так - я лихорадочно соображал находу,
      -Роетесь по чужим карманам?!

       -Но мы все возвращаем после спектакля.

   И тут я с ужасом вспомнил! Во внутреннем кармане, там, в гардеробе
остался мой дневник - такая маленькая записная книжица. О нет, там не обычное
развернутое повествование, а лишь одни, как я их называю, сокровенные идеи.
Вот в чем дело! Я , кажется, нащупывал скрытые пружины театрального действа.
Это театр импровизаций. Поймать тоскующего театрала не трудно на улицах
Москвы: идешь и хватаешь у театральных касс. При минимальной психологической
проницательности выбрать подходящую жертву не стоит и труда.
Потом выпотрошить документики
в гардеробе, при общем-то заговоре, а там, глядишь, чего и сокровенное
подвернется, письмо или записочка какая, ну а уж если дневник, так это настоящая
удача! А дальше, дальше, как на телепатическом сеансе с подсадными утками.
Ох, не люблю я этих экстрасенсов, гадателей, пророков. А, впрочем, как же
с декорациями, не очень тут все сходиться, пожалуй, такого за полчаса не
наворочаешь - краска высохнуть не успеет. Да, на импровизацию это мало
похоже. Нет, бежать, бежать.

       -Я хочу уйти сейчас.

       -Но подумайте обо мне! - она обхватила ладошками лицо.

       -О вас? Да кто вы мне, я вас не знаю и знать не хочу.

       -Да как же вы меня не знаете, ведь меня зовут Серенький.

       -Ну, это уже слишком, сумасшедший дом, а не театр. Где сцена, а где
жизнь, все перепутано.

       -Да, да, ведь сцена - это и есть настоящая жизнь.

       -Чепуха, - я потерял голову от ее намеков, - Театр это всего лишь
бледная тень, зыбкое отражение настоящего, и не пытайтесь меня запутать
 искусствоведческими банальностями.

      -Я не путаю вас, я, напротив, хочу вам помочь.

      -Зачем, кто вас просит?

       -Вы.

       -Я? Я? Я - свободный независимый человек, у меня своя жизнь и личная,
в том числе, и я не позволю лицедействовать в интимной области. Все, я ухожу.

       -Вы не сможете! - она вновь переменилась и встала во весь рост,
  как на той стройплощадке. - Иначе, наступит второе действие, и мне придется...

     В этот момент послышались шаги.

     -Ах, она возвращается идите, идите - Серенький подтолкнула
      меня обратно к Кларе.

    Но здесь я решил покончить с рабским следованием чужой воле. Я, с
неожиданной для аткриссы, прытью увернулся от ее рук и бросился к настоящему
выходу. Во след мне донеслось:

        -Бойтесь Бледногубого!




{*     *     *}




   В коридоре, по левую руку, я увидел Клару, входящую в уборную, и побежал
направо. Так, найти выход в фойе, смешаться, расстворится в
зрительской массе. А вдруг антракт давно закончился? Да нет, без меня
не начнут, да и без Клары то же. Да, прикинусь зрителем, а там - в гардероб,
вырвать документы и
бежать, бежать навсегда. А если Бледногубый? Я услышал позади чьи-то
крадущиеся шаги. Наконец, я уперся в дверь и, не долго раздумывая, вскрыл
потусторонний объем. Черт, это было не фойе, а незнакомая лестничная
клетка - я перепутал направление. Ну и хорошо, здесь, быть может, еще ближе
к выходу и свободе. Но, едва я начал спускаться, как внизу кто-то
зашевелился.

     Назад, к свету,  стучало в мозгу, когда я бежал вверх по лестнице.
На последнем этаже я огляделся. Дальше можно было взобраться по пожарной
лестнице, по-видимому, на крышу театра, но я  толкнул
низкую боковую дверь, и из темноты потянуло пыльным чердачным запахом.
Ах, как мне не хотелось темноты, но снизу  приближались торопливые шаги.
Я вошел, прикрывая за собой
дверь, и  набросил согнутый из обычного гвоздя крючок. Не тот ли это
крючок, который подсовывал я Кларе в буфете - мелькнула трезвая
мысль. Ну уж, теперь-то я им воспользуюсь по назначению.

       Слава богу, здесь был какой-то источник света - где-то вдали, впрочем,
о расстояниях  можно было только догадываться, светилось
квадратное окошечко. Шаги приблизились, и кто-то, тяжело дыша
замер по ту сторону двери. Я протянул вперед руки и пошел на свет.
Неизвестный подергал дверь и  затих. Я прибавил шагу и, споткнувшись,
упал во что-то мягкое и даже рыхлое. Труп - догадался я. Ага. Так вот, где
они хоронят своих братьев-актеров. Я уже приготовился отряхивать от
праха руки. Но странная, рыхлая масса не прилипала, и я приподнял
ее, что бы рассмтреть. В  искусственном свете я с ужасом понял, что держу
своего медвежонка с красным ухом.

     Вот оно как получается! Значит, все правда - я одинокий зритель и моя
болезнь - не воспаленная фантазия хрупкого невежественного детства, а гениальное
озарение, страшное, быть может, научное открытие. Да, эта система знаков,
умело расставляемых на моем жизненном пути, как все продуманно, до каких
мелких подробностей. И какой верный финал - раскрыть все в театре. В том месте,
где человеку положенно убеждаться в том, что он не одинок, что и другие
люди бывают с чувствами, т.е. как бы тоже живыми, здесь все раскрыть!
Я прижал к себе медвежонка и поднялся на ноги.

   -Мы с тобой одни, - прошептал я ему и надавил, ожидая механического
ответа.

   -Дха, - донеслось из ватной груди .

   -Пойдем на свет, дружок. - позвал я его за собой.

    Окно оказалось стеклянной дверью, ведущей на террасу, нависшую над сценой.
Мы встали у самой кромки, впрочем, так что бы оставаться незаметными.
                                                Какое удобное место!
Наверное, отсюда специальными людьми низвергаются небесные хляби. Я вспомнил
ватный снегопад в Большом в "Пиковой даме". Бедный, бедный Герман, тебя
тоже обманули. Тем временем, внизу, словно на ладони,
разворачивалось  второе действие.

     Сергуня приблизился к родительскому ложу. Бледногубый и Клара
спали, запрокинув назад головы. Впрочем, Клара как-то слишком жмурилась
и двигала ресницами. Мальчик наклонился, несколько мгновений всматриваяся в
родные лица, а после поднял руку с блистающим лезвием. Зал в ожидании притих.

     -Смотри, мой друг, ведь он зарежет, - прошептал я медвежонку.

     -Дха, -снова выдохнула игрушка.

  Э, да откуда ты можешь знать? Ведь тебя же не было со мной в той комнате!
А не за одно ли ты с ними? Я   тряхнул медведя, и тот жалобно заскулил.
И здесь меня словно самого тряхнуло. Что же это я делаю, спятил я что ли?
Разговариваю с неживой игрушкой, черт, да ведь мой-то медведь был раза в два
поменьше. Это мне, маленькому, он был по-плечо, а тепрь я вырос, и совсем
доугое. Да, все подстроено, но
как топорно, как будто  они не рассчитывали на мою природную
проницательность. Грубо, грубо, как в плохом эксперименте. В следственном
эксперименте! Черт, так вот оно что! И моя актриса, в кожанной куртке, не
случайно была. Ага, они выследили меня, но не хватало улик, и тогда
решили воспроизвести мелкие подробности того времени и вывести меня на
чистую воду! Да, да, черт - они знали мою любовь к театру и воспользовались
ею. Точно, преобразили старое, заброшенное здание, явно приписанное к сносу - не
зря же рядом стройка, устроили эту комедию с буфетом, состряпали на-скоро
пьеску, даже не пьсу, а одну единственную сцену, пригласили понятых,
в качестве зрителей, черт знает каких пенсионеров, и теперь ждут, когда
я во всем сознаюсь. То есть, не выдержу в самый крайний момент и как-то выдам
себя. Ну уж нет, дудки, господа присяжные заседатели. Не судите и не судимы
будете!  Да, и нет меня в зале, нет, сбежал, а что сейчас подсматриваю так
это надо еще доказать.Ну, давай, давай Сергуня, тычь своим
картонным ножичком. Я раскусил твою роль!

       -Притворщики, - прошептал Сергуня и быстро ударил ножом два раза.

     Я отчетливо увидел, как брызнули на белые подушки струи теплой,
дымящейся крови. Черт возьми, у меня перехватило дыхание, вот это спецэффекты!
Клара судорожно дернулась несколько раз и замерла,
глядя в меня неподвидными глазами в нежных, смуглых разводах.

   -Нет! - Закричал
я на  весь зал, но никто меня не услышал. Все утонуло в шквале вострженных
оваций. Я отвернулся, и, чтобы не слышать этого сумасшедствия,   побежал вон.

Когда я сбросил гвоздик, дверь открылась, и на меня  вывалился
какой-то человек.

        -Ах, простите, - вежливо извинился гражданин, -Вот, возьмите, -
он протянул старый, со стертой позолотой, бинокль, - Хотел в антракте
догнать вас и отдать, да вот не успел, пришлось конец пропустить.

          -Спасибо, - я автоматически поблагодарил его, опасливо беря бинокль.

          Когла я уже сбегал вниз, тот перегнулся через перила и крикнул:

         -Чем все кончилось?

         -Финалом!

  У меня не было ни малейшего желания вступать с ним в контакт, и я помчался
дальше вниз и лишь перед самой дверью до меня донеслось его задумчивое:

         -Ага.

 Теперь бежать просто и прямо. Раз так все мерзко устроено -  черт с ними,
с документами. Разве паспортом здесь спасешься?
Будто перед прыжком в воду, я набрал побольше воздуху и шагнул в фойе.






{*     *     *}




        В фойе царила шумная театральная суета. Кто
пристаривался в очередь, кто  присел отдохнуть на диванчик, а кто
спешил перекурить в туалете. С разных сторон доносились
восторженные возгласы, меткие замечания об игре актеров, общие
одобрительные кивания головой. Впрочем, там, поближе к вожделенным
одеждам, где шустро орудовала Муза Моисеевна,  зрительский
энтузиазм уже спал, и там все больше позевывали, а кое-где уже и поругивались.
 Длинная людская очередь, словно ископаемое чудовище, медленно
окуналась головой  в суетливое море обыденной жизни.

       Я выставил, как на показ, бинокль и побежал вперед обгоняя
неповоротливого монстра. Что же, раз ничего не произошло, то надо жить дальше, а
без документов все-таки это неудобно.

     - У меня бинокль, - я  нагловато посмотрел в глаза чудовищу.

      -Пожалуйста, пожалуйста, - интеллигентно ответила голова.

      Старуха, с готовностью, приняла волшебный талисман и, отдавая мой
плащь, прибавила

     -Ну вот, а ты не хотел брать бинокль, тапереча раньше всех
до метро дочапаешь, а там и домой - на боковую, счасливчик.

      Я демонстративно проверил содержимое карманов - все оказалось  наместе,
и паспорт, и записная книжица.  Черт, подумал я , а ведь за билет-то я не
платил.

    -За билет как расплатиться? - спросил я, конфузясь, у старушки.

    -Какой тебе еще расплаты надобно? Иди, отдыхай пока.

          На улице, по-прежнему, стояла мерзкая октябрьская слякоть. Я
 поднял глаза  к небу: желтое пятно - далекий отсвет городской жизни
на облаках - поблекло. Город отходил ко сну.    Мне  стало  холодно  и  одиноко.
Я поежился, согревая
бока локтями.
Боже мой, пронеслось в моем изболевшемся мозгу, ну вот, опять жизнь,
опять бесконечное, беспросветное одиночество.

    -Один, навек один, - прошептал я в темноту.

   -Дха!  - донеслось из-под руки.

1996

\section{{Восьмое дело Максимова}}










\begin{raggedright}
                 {\it     Из всех снов мы называем реальностью тот,\\
                         от которого никогда не просыпаемся   } \\
\end{raggedright}











          Шла вторая половина дня. В списке Максимова из восьми
запланированных дел остались невыполненными три, из которых беспокоило
только последнее, и то не столько своей важностью, сколько неопределенностью.

      Список, приклеенный слева от руля над вентиляторным выходом, трепетал
желтым флажком какой-то банановой республики. Клейкая заграничная бумажка от
постоянного снимания для зачеркивания выполненных дел уже подсохла, и
флажок, того и гляди, мог слететь. Впрочем, и остались-то сущие пустяки:
взять торт в столе заказов - дело номер шесть, и дело номер семь - забрать
Настеньку из Университета. А вот последнее, восьмое, написанное в сокращенном
варианте, выглядело так:"у-ть об-щее". Что это за уть общая? Убей Бог, Максимов
никак не мог вспомнить, хотя весь список был составлен накануне его же
собственной рукой. Вот "З-ать Н." - означало забрать Настеньку из университета,
но эта "общаяя уть" напрочь выпала из головы.

      Ну-да будем действовать последовательно, а там все и прояснится, в
который раз приободрил себя Максимов. Да и что это все по сравнению, например,
с делом номер три: "вы-ть кос-м" - выкупить свадебный костюм-тройку, шитый
по заказу. Максимов вспомнил последнюю примерку без особого восторга. Старый
еврей портняжка долго общупывал и обмеривал Максимова, будто тот был не
человеком, а негабаритным грузом. Приговаривал еще, мол костюм как фамилия, -
на всю жизнь. И Максимов тогда вспомнил отца, похороненого в свадебном
костюме. Быстро располневший после женитьбы, Максимов-старший вылупился
из костюма, словно мотылек из куколки, и тот так и провисел в шкафу,
пронафталиненной мумией. А когда умер Максимов-старший, пиджак и брюки
разрезали на заду по-полам и так похорноили покойника, в приличном виде.

      Жалко было отца Максимову, но он отогнал печальные мысли прочь. Ведь
был он полная великовозрастная сирота и за отцом мог вспомнить и мать. Ведь
и она умерла... Эх, да как бы она порадовалась теперь за сына. Долго
Максимов ходил в холостяках, и когда все вокруг махнули на него рукой,
вдруг такое счастье привалило... Настя, Настенька... фантастическая
мечта мужского сердца. Чем она покоряла? Во-первых, обольстительной красотой
таких ножек и бедрышек, мимо которых без замирания пройти невозможно,
а впридачу, покоряла добрым женским характером.
Как же повезло Максимову! Он и сам это понимал и часто боялся, что все
это только ему чудится. Ну что он такое? Местами уже лысеющий кандидат
наук, в стареньком обшарпаном жигуленке, и вдруг такое счастье, иначе и не
скажешь, - привалило. Верите ли? Он иногда даже руки сжимал, словно боялся,
что и она заметит, как он ее не достоин. Ведь, в сущности, он считал себя
неудачником. Еще несколько месяцев назад ему казалось, что он уже почти
все знает о своей жизни и от этого выглядел каким-то безликим серым пятном с
потухшим взором. Даже это представление о жизни, как о чем-то цельном,
отдельно лежащем встороне, и о том, что человек не живет, а лишь листает
страницы давно написанной книги, он вычитал где-то у Бродского, и оно
прилипло, засело в мозгу и грызло его изнутри, пока не появилась Анастасия.
Говоря простым языком, она его вернула к жизни.

      Сейчас он уже остановил машину у стола заказов и, закрыв глаза, пытался
представить Наcтю. Выходило неопределенно и зыбко, но не смотря на это,
вопреки отсутствию конкретных форм, он каждой своей клеточкой вдруг
почувствовал ее внутри себя. Добившись полного эффекта, вылез из
машины и хлопнул дверкой. Дверь,будто не родная,откскочила обратно.
Тогда Максимов вспомнил соседа дядю Женю, хозяйственного
кряжестого мужика, часто помогавшего с починкой жигуленка.

     -Ты лентяй, Максимов, а знаешь отчего? От того,что дверью хлопаешь,-
часто говаривал дядя Женя.

     -Так все хлопают, - оправдывался Максимов обычно.

     -А все лентяи. Страна такая, понимаешь, почва - лень три шурупа
ослабить.  Так и хлопают по всей России, сволочи.

      Максимову всегда при этом становилось как то не по себе. Да нет, не
от оскорбления. Ведь дядя Женя даже как бы и не осознавал, что за одно со
страной и самого Максимова сволочью называет. Ему все-таки за державу
было обидно. Ведь не хлопают же дверками владельцы иномарок.

     -Ладно, - обещал  в последнее время Максимов, -
отрегулирую.

     -Когда же эта? - подражая президенту, акал дядя Женя.

     -Подождите, женюсь сначала... - потупив виновато очи, обещал Максимов.

     -Ну-ну, ждите пока рак свиснет.

      Была здесь, правда, определенная хитрость. Дело в том, что отец
Анастасии, человек разведенный и богатый, обещал в приданое еще свеженький
BMW, и  эта сладкая для любого автомобилиста переспектива радостным
светом озаряла ближайшее будущее Максимова.

      Конечно, таких как дядя Женя на Русси людей мало. Их всегда было
мало, Кулибиных и Яблочковых, а теперь эта порода - соль земли - значительно
озлобилась и остервенела. Максимов это понимал и остро чувствовал
личную вину, полагая, что уж он-то никакая не соль земли, а человек никчемный,
лишний, и что именно от таких слабых людей и происходят несчастья настоящих
личностей, вроде дяди Жени.

      Вот взять хотя бы дело номер восемь. Как же можно было его так
сократить до полной неузнаваемости? Ну разве толковый человек мог такое
сотворить? Максимову опять стало страшно,что он женится на такой прекрасной
девушке, не имея никаких к тому оснований. Ведь он трус и растяпа, ох, ох, ох,..
но до чего же теперь счастливый человек. Ну а дело номер восемь? Он вдруг
вспомнил как давно, когда схоронили мать, ему приснился сон, будто она
еще жива, но все-таки больна.

     -Сынок, боюсь я числа восемь. - жалуется она ему с постели.- Помру
этим месяцем.

     -Да чего же боятся? - удивлялся Максимов во сне, - Сегодня шестнадцатое,
значит восьмое уже прошло, а ты еще живая.

      А мать ничего больше не сказала и только печально посмотрела. Когда же
Максимов проснулся, то до него дошло  - ведь кроме восьмого в месяце есть
еще восемнадцатое и двадцать восьмое, а мать, как раз, ровно двадцать восьмого
и умерла, да еще и августа.

      В последнее время Максимов часто мать вспоминал, но больше все-таки с
радостью. Вот она ему часто говорила:

      -Ты жениться не спеши, главное не то, чтобы она красивая была, или ты
любил ее очень, главное, чтобы она тебя жалела. Запомни, - это самое главное.

       Он запомнил, да  уже никак не надеялся на свою судьбу, и вот-на-тебе,
уж наверняка мать была бы рада его счастью.

      В столе заказов Максимов получил свадебный торт, с оранжевым сладким
вензелем  в виде двух сцепленных колец: одно побольше, другое поменьше, но
тоже - неестественно большое. Вернувшись в машину, он снял флажек и тщательно
зачернил пункт номер шесть  деловой программы. Бисквитно-кремовый
заказной теперь покоился в багажнике.

     Обратно желтый квадрат не желал приклееваться, а наоборот прилипал к
пальцам и, наконец, совсем свалился на пол, и Максимов даже не стал его поднимать,
- дела заканчивались. Надо, да что там надо (!), смертельно необходимо
встретиться
с Настенькой. Он ужасно соскучился, а после остается "у-ть об-щее".

Такое
чувство, будто этот восьмой пункт появился извне - настолько он был
неестественно сокращен, просто до полного беспамятства. Может быть, здесь
какое-то особое задание, придуманное Настей? Да нет, вроде она ничего особенного
не заказывала, да и не такой она человек, чтобы в список самой напрашиваться.
Вот и седьмой пункт он сам внес исключительно для разбавки, вообщем-то, не
милых его сердцу мероприятий. Конечно, не забыл бы, конечно, и так об
одной
об этой встрече целый день мечтал, а записал для удовольствия, как самое
желанное, как радость сладкую вставил в скучный список.

     С другой стороны, вот что непонятно - раз это дело следовало за встречей
с Настей, значит, оно и должно как-то сделаться совместно с ней? Черт, наверное,
во всей этой предсвадебной лихорадке он порядком подустал, оправдывался
просебя Максимов,  и только сейчас взглянул на часы и аж присвистнул:
времени оставалось в обрез.

    А была осень, стоял сентябрь, и был час пик, а час пик осенью особый.
Осторожные владельцы автотранспорта еще не встали на прикол, дачники и
отдыхающие, наоборот, уже вернулись в город, и на улицах Москвы царило
вавилонское столпотворение. Ну-да в чем-чем, а в автомобильном вождении
Максимов знал толк. Прирабатывая на извозе в последние годы, он досконально
изучил все хитросплетения столичных улиц и гнал теперь переулками и дворами,
умело обходя автомобильные заторы.

    Москва светилась кленовыми кронами, и хотелось любить и дышать и
бродить, бродить, прикасаясь к любимому человеку...



{*     *     *}


         Все-таки он попал в пробку на пересечении Ленинского и
Университетского и, потеряв десять незапланированных минут,
разнервничался от мысли, что Настя будет за него волноваться.
Господи! Вот ведь растяпа?! Опоздать на последнее свидание c невестой.
Эта мысль обожгла его горячей волной где то в груди как раз в тот момент,
когда он подполз к перекрестку, и зажегся желтый свет.

        -Ну нет! - в сердцах
крикнул Максимов и до упора прижал педаль газа, вылетая  под красный свет
на выскочившего из-за автобуса пешехода.

Последние две третьих секунды,
когда уже столкновение стало неизбежным, показались Максимову длинее
всей его жизни.

        Когда жигуленок совсем остановился, сквозь мелкую паутину треснувшего
от удара триплекса,
люди снаружи могли увидеть человека, уронившего голову на руль. Но Максимов
был жив, а вот человек, лежащий поперек пешеходной зебры,
кажется, был мертв. Сначало пешехода подбросило ударом бампера на капот, где
и сейчас лежал слетевший синий берет, потом
ударило об стекло и направило головой вниз на асфальт.

      Первое, о чем вспомнил Максимов, - это был праздничный торт. Как же его там,
бисквитного, перевернуло. Он вдруг ясно увидел кулинарное месиво, и
эта картина больно ранила его своей бесформенностью.

       Максимов поднял голову и поглядел в зеркало заднего вида, надеясь еще
на чудо: будто тотчас пешеход встанет, отряхнется и засеменит дальше,
вдоль  жизненной линии. Но нет, ничего подобно не происходило, - слишком
велика  убойная сила асфальта. И он с болью снова  вспомнил свадебный торт,
а затем и свадебный костюм, и далее как-то трезво и отстраненно принялся
анализировать создавшееся положение: пешеход трупом лежит на зебре,
следовательно, никакой суд уже Максимова не оправдает, да еще под красный
сигнал светофора, а это минимум десять лет лишения... Лишения чего? Он глянул
на часы. Если сейчас же, не оглядываясь, уехать с этого проклятого перекрестка,
то он опоздает всего-то на пятнадцать минуток, и его там встретит Настенька, и
они обнимуться, будто ни в чем не бывало...

      Он опять поднял голову, пытаясь по изображению в зеркале заднего
вида поставить диагноз. Ничего особенного не изменилось, какие-то
люди столпились вблизи лежащего человека, не оказывая ему  первой
помощи. Бежать? Мелькнула бесполезная мысль и пугливо ретировалась, гонимая
приближающимся воем милицеской сирены. Вот здесь Максимова охватил
животный ужас. Господи, так вот оно какое  бывает настоящее горе?!

     Интересно, его сразу арестуют или пока оставят на свободе? Раз есть
труп, то, наверное, сразу арестуют. Хотя нет, трупа еще нет. Сначала должна
появиться скорая помощь, и только она может определить есть труп на самом
деле, или его еще нет. Следовательно, пока нет скорой помощи... какое неудачное
название... Итак, пока нет машины с красным
крестом на боку, его никто не может арестовать, и значит, наибольшую
опасность для него представляет именно этот с красной меткой автомобиль и люди
в белом внутри. Не потому ли он всегда не любил врачей?

    Быть может, его отпустят под залог? Тогда он мог бы поехать на свидание
дальше, - ведь она его ждет там на ступеньках, он знает, она будет ждать
его долго,  быть может, и десять лет, как Сольвейг
Пер Гюнта. Но это же
пропасть после такого счастья,это  вся ее молодая жизнь, да и что он такое
Максимов младший будет через десять лет? Дряхлый, разбитый болезнями старик...

    На том конце проспекта за березами появилась карета скорой помощи. Ее
веселый нарастающий вой отвратильно резал по ушам и
пронзительной  болью отдавался где-то в груди. Когда
боль стала невыносимой, и казалось, вот-вот все его существо разорвется
на неправильные части, Максимов проснулся.
Нет, еще не совсем, еще в полусне, он, как это и раньше бывало с ним, когда
срывался со отвесной стены, или кто-то страшный и жестокий настигал его, грозя
отобрать  жизнь, спасался в последнюю минуту пробуждением. И это полусонное
существо, не вылупившееся еще до конца из приснившегося горя, уже догадавшись
о спасении, радостно шевелило губами: это был сон! Это все сон, я спал и там
во сне попал в трудное безвыходное положение. Следовательно, не было никакого
пешехода, не лежит он там на перекрестке, все выдумка, причуда ума, фантазия.
Господи?! Как же это я? Он чуть от радости не заплакал. Боже мой, значит не
будет суда, не будет тюрьмы, не будет разлуки!? О, не хватит никаких
восклицательных знаков для изображения восторга допущенного обратно к жизни
сознания.

       Полусонный вздох облегчения длился дальше и  от восторга перешел
постепенно к тихой радости, с неразлепленными  очами. Теперь, зная развязку,
 он, с некоторой оптимистической иронией, перебирал уже
слегка поблекшие  картины сна. Ему вдруг стало жалко того задавленного
пешехода, наверное, тоже спешившего к своей мечте. И почему он не выбежал
сразу из автомобиля на помощь пострадавшему человеку? Быть может, его можно было
спасти и так, без пробуждения?

     -Ах, как это стыдно! - корил уже себя Максимов, - Да случись такое в
настоящей жизни, теперь уж он знает, что делать.

     Дальше он стал думать о воспитательной силе сна,  мол, сон это не
просто фантазия, но специальный тренажер, своего рода стрельбище или, еще
лучше сказать, полигон, где проигрываются предельные ситуации, дабы вскрыть
пробелы воспитания души. А интересно, уже слегка пошевеливая членами, продолжал
рассуждать Максимов, существует ли моральный кодекс сна, и если - да, то бывают
ли в ответе люди, согрешившие во сне? А если бывают, то в какой мере? Он стал
припоминать Ветхий и Новый заветы, но ничего  подходящего не припомнил.

       Конечно, все эти полусонные самокопания  длились считанные
секунды и не могли поколебать радостное понимание отстуствия материальной для
них базы. Но в конце пробуждения появилось что-то реальное, портящее
счастливый финал, такая еле заметная глазу черточка, соринка, можно сказать.
Ее как-бы можно и не брать в расчет, но а если все-таки брать, то стройная
картина радости, все благоухание вздоха облегчения, портилось каким-то гнилым,
тлеворным запахом. Ну-да, это смешное сокращенное дело номер восемь, неизвестно
откуда возникшее, должное, по пробуждении, быть отброшенным, как курьез и шутка
ума, - никак не отбрасывалось, а наоборот, как заноза, все глубже вонзалось
в пробуждающееся сознание Максимова.

     Он открыл глаза от боли. Что-то давило на грудь, но не снаружи как
мог бы давить руль автомобиля, а наоборот, откуда-то изнутри, спирало и больно
резало
при попытке глубоко вздохнуть. Вокруг в сером неживом свете раннего осеннего
утра проступили безрадостные стены больничной палаты хирургического отделения
онкологической больницы. Да, он действительно Максимов, но не тот, без
пяти минут счастливый новобрачный, а больной, с безнадежным диагнозом
рака легких, человек. А дядя Женя, хотя  все-таки и соль земли, но тоже пациент,
тихо постанывает на соседней койке. Ну а Настя? Практикантка-студентка,
медсестрой зовется... Максимов горько усмехнулся доверчивости
сонного сознания - разве безнадежно больные влюбляются?

     Он устал просыпаться. Да, именно, пробуждение и есть настоящая больничная
мука.  Снова изматывающая физическая боль, и снова привыкание к
незавидной участи, - он знает, как это происходит обычно.
Впрочем, сегодня и сон большой радостью не назовешь.
 Беда является уже во сне. Наверное, это признак конца.

Максимов повернул голову влево, чтобы убедится в существовании желтого
квадратика. Там на латунной спинке кровати прилеплен был желтый листочек
с напоминанием для сменщицы, бабы Вари, сильно пожилой медсестре,
выжившей наполовину из ума и постоянно забывающей о своих обязяанностях.

"У-ть об-щее" - Уколоть обезболевающее Максимову. В последенее время он
уже часто бредил от боли и не мог сам напоминать. Вот Настя, добрая душа, и
написала для бабы Вари, чтоб не забывала.

А интересно, если бы ему предложили на выбор этот ночной кошмар или
его настоящую жизнь, что бы он предпочел?
 Конечно, он
 предпочел бы сон, правда лучше, если это возможно, без наезда, а если
уж с наездом, - то не досметри. Вот альтернатива: быть убийцей или стопроцентно
умирающим человеком...

Ну положим, вот при
Настеньке,  разве он мог бы выбрать подлость? Впрочем, почему бы и нет?
Ведь, на самом деле, ему осталось-то жить с гулькин нос, неделю-другую, ну может
быть, месяц. Зачем ему выглядеть лучше, хотя бы
и перед Настенькой. Да и что он такое на ее счет выдумал?
Ведь она со всеми ласкова и внимательна, и всем
улыбается, да ведь это все от молодости и от бесконечности будущей жизни,
а, положим, заболей она смертельно, да что бы знала об этом... и чтобы никакой
надежды... да уж врядли бы она всем улыбалась. Идиот, типун тебе на язык,
чуть не вслух выругался
Максимов и специально вдохнул поглубже, чтобы больнее резануло изнутри.
От боли потемнело в палате.  Он потерял сознание.




{*     *     *}



      Сейчас он уже остановил машину у стола заказов и, закрыв глаза, пытался
представить Настю. Выходило неопределенно и зыбко, но несмотря на это,
вопреки отсутствию конкретных форм, он каждой своей клеточкой вдруг
почувствовал ее внутри себя. Добившись полного эффекта, он вылез из
машины и хлопнул дверкой. Дверь, будто неродная, откскочила обратно.
Тогда Максимов вспомнил соседа дядю Женю, хозяйственного
кряжестого мужика, часто помогавшего с починкой жигуленка.

Он еще раз посильнее ударил дверью, и та опять отскочила, как неродная.
Кое-как закрыл ее, и пошел в стол заказов.

   Через несколько минут огромный бисквитно-кремовый уже покоился в багажнике,
а Максимов заинтересовано разглядывал  желтый квадрат.
Осталось встретить
Настеньку, и еще какое-то непонятное дело номер восемь.

    -Уть общее! -  вскрикнул Максимов и
припомнил странное видение с больничной палатой, с латунной спинкой, явившееся
ему пока он пытался оживить Настенькин светлый образ. На него опять нахлынул,
как из подполья, удушливый лекарственный запах  и вся атмосфера безисходности.
Да снилось ли ему это? И был ли это сон? А если нет, то что же такое вокруг?
Он попытался отогнать все-таки подальше больничное видение, но оно не изгонялось
именно из-за этого восьмого дела. Сейчас он вспомнил, как оно рашифровывалось
во сне: как обезболевающий укол! Но если, - продолжал рассуждать Максимов,-
найдено объяснение восне, и наоборот, в реальности, здесь у стола заказов,
нет никакого ему объяснения, то не может ли это означать, что имеенно палата с
тем безисходным диагнозом и есть его настоящя судьба! А сейчас он опять спит?!
Да нет, не может быть, - пока еще безосновательно протестовало чувство
самосохранения. Но постепенно на помощь стали приходить, что называется,
холодный разум и ее величество логика. Да могла ли та медсестра, претендовавшая
на образ Настеньки, такое написать? Во-первых, причем здесь вообще
медицина, если она учится на журфаке? Впрочем, бывают военные кафедры и для
женщин, и они там, как сестры милосердия, могут проходить практику в реальных
московских больницах. И тогда получается, что он настоящий московский
больной, доживающий последние дни, который влюбился в медсестру ( ах
как это банально!) и настолько, что она ему сниться во сне, как настоящая
невеста! Да, да, - прислушиваясь к холодным волнам пробегавшим по спине,
самоистязался  Максимов, - да вот ему почти сорок пять, он слишком стар
для Настеньки, и не является ли именно это подтверждением нереальности
свадебного мероприятия? А его вечные страхи... Он вспомнил
теперь постоянный страх потерять свое сокровище, - не являются ли и они
намеком на фееричность всей комбинации? Да, он больной раком легких, и
банальность его увлечения медсестричкой как раз и доказывает эту позицию.
Жизнь удивительно скучна и бездарна! Нет ничего жизненее банальности.
Здесь он опять, очевидно, поддался чувствам и сам же себя вскоре выправил.

Так ли уж все чисто в той больничной картине? Отчего это медсестра
будет писать записочки своей старшей напарнице и приклеивать их
у изголовья больного? Во-первых, она могла бы оставить запись
в дежурке. А главное! Главный пункт: каким образом полуграмотная,
выжившая из ума старуха, может разобрать такое
сокращение?! О нет, уже почти ликовал Максимов, конечно нет, неестественно
так зашифровывать  речь, обращенную к стареющему сознанию. Уж если бы я
писал  для старухи, то использовал бы только печатные буквы и никаких
сокращений! Что за доброта проявлять заботу впопыхах? Ведь можно все напутать.
Например и так: "уколоть оживляющее" или "убрать освещающее", или, наконец,
"убить оганизирующее". Ну-да малограмотная бабка могла бы и не такое
увидеть в легкомысленном послании. Нет, определенно, то был сон.

Ну, хватит. Максимов достал из багажника отвертку, ослабил
два винта и приспустил третий, потом плавно прижал дверку, прислушиваясь
к щелчку, -  замок сухо клацнул и встал на место, пробудив в
хозяине чувство губокого удовлетворения. Максимов затянул
винты обратно , гордо оглянулся вокруг и посмотрел на часы - до свидания
с Настенькой оставалось полчаса,
а с учетом времени дня и года и
соответствующих ему пробок, он мог и опоздать. Надо спешить, но спешить
осторожно, не дай Бог еще попасть в аварию за день до свадьбы. И Настенька
ждет там на ступеньках, и самое главное, случись какая беда, и от расстройства
не дай Бог проснуться, - опять проснуться в той палате. Последня мысль его
так задела, что он даже заглушил мотор своей старенькой шестерки.

 Максимов
ясно понял, что если поедет дальше на свидание, то обязательно попадет в
 аварию, и даже более конкретно, -  задавит человека. Кажется, он
даже представил тот проклятый перекресток в паутине треснувшего триплекса.

Он еще раз взглянул на часы и твердо решил ехать автобусом. Все правильно,
трезво рассуждал Максимов, если он поедет в автобусе, то никак не сможет никого
задавить, и, следовательно, не возьмет греха на свою душу и, как результат,
не проснется, в качестве наказания, безнадежно больным, а будет жить долго
и счастливо с Настенькой. Да пусть даже это все сон, ну и что? Здесь у него
любовь, здесь у него счастливая долгая жизнь, и если не совершать опрометчивых
поступков, а жить разумно, как он уже и сделал, исправив дверцу автомобиля,
и пользоваться общественным транспортом в опасное время суток, то еще
неизвестно, проснется ли он вообще? Эта идея ему очень понравилась, и он
ее даже сформулировал: из всех снов мы называем
реальностью тот, от которого никогда не просыпаемся. И, втискиваясь
в только что подъехавший автобус, он еще и еще раз  повторил понравившееся
ему утверждение.

Да все наши беды проистекают от безалаберности и спешки, филосовствовал
Максимов, разглядывая проплывающие мимо московские кварталы, охваченные
осенней лихорадочной красотой. Вот природа, в ней все закономерно и
последовательно, за летом всегда наступает осень, а там, не успеешь
оглянуться, опять весна и лето... и все
вечно, нескочаемо повторяется. Главное, не перескакивать через этапы,
соблюдать чувство меры и не ездить на красный свет.

     Он оглянулся вокруг. Плотно зажатый пассажирами,
он мог только вертеть головой. Такие разные усталые московские лица. Ни одного
знакомого, а ведь будь все это сон, наверняка, автобус должен буквально
кишеть знакомыми, соседями и родственниками...  Вокруг же совсем чужие люди.
Впрочем, вон тот гражданин в синем поношеном берете, стоящий к нему спиной...
Что-то знакомое проглядывало
в осанке и наклоне головы, и в этом берете каких давно уже и
не носят, а носили раньше, еще в шестедесятые.
 Какая-то мелкая, но характерная деталь.

Он вспомнил своего любимого учителя
математики, тихого интеллигентного человека, безропотного и безобидного,
любимого  учениками, и за это -  гонимого остальной учительской средой, вечно
прикрывавшего  лысину голубым стертым беретом.
Казалось, вся доброта и безропотность мира были сосредоточены в этом
несмелом, скромном человеке.


Единственный подвиг, которым он очень гордился,
это испытание трансформаторов в троллейбусном парке после окончания техникума.
Смешной, любимый Рудольф Иосич, бесстрашный испытатель троллейбусов.


   О нет, Максимов вдруг резко прекратил  разглядывание, ведь и вправду может
случайно попасться сослуживец или сосед, или какой-нибудь бывший однокашник,
и тогда придется просыпаться,  а он твердо решил этого не делать, во всяком
случае, до следующего утра. Он опять отвернулся к окну.

     -Не буду волноваться,
не буду даже и смотреть на часы,- шептал Максимов, стараясь преодолеть
испытание автомобильной пробкой на углу Ленинского и Университетского.

      Они потихоньку подползали к светофору и должны были
проехать на следующий раз. Автомобильный поток рычал как загнаный
зверь, изрыгая сининие московские туманы, грозя утопить в них весь
остаток золотого сентября. В бесформенной нетерпеливой массе внимание
Максимова привлекла старенькая шестерка, каким-то фантастичексим образом
протискивающаяся через неимоверно узкие автомобильные проемы.

     -Неплохо,неплохо,- Максимов со знанием дела оценивал действия
жигуленка, - Наверное, очень спешит.

   С такого расстояния трудно было разглядеть водителя, но сам автомобиль
удивительно напоминал его собственный. Он, как часто бывает в таких случаях,
стал переживать за автомобильного тезку, и когда тот уперся в зад фыркающему
черным дымом "Икарусу", не имея возможности  его объехать, Максимов
чертыхнулся вслух.

Но этого, кажется, никто, включая и того гражданина
в берете, не заметил. Кстати, испытатель тролейбусов, как назвал его про
себя Максимов, стал потихоньку протискиваться к выходу, но очень неумело,
долго и излишне любезно испрашивая разрешения,
что было видно по замедленной реакции уступающих
дорогу. Лицо его было по-прежнему скрыто, но Максимов стал сопереживать
незадачливому интеллигенту.
Помниться, его двойник пророчил Максимову
большое будущее, подозревая в нем выдающиеся математические способности.
Только никому они не пригодились эти самые математические...

Когда они наконец уже переехали опостылевший перекресток, Максимов понял,
что происходит в действительности:
человек в синем
берете  и тот серый жигуленок, преодолевая огромные внутренние и внешние
препятствия, неотвратимо двигаются навстречу друг другу. Да, да! Испытатель
выбежит из-за автобуса прямо под колеса пытающегося проскочить на красный
свет жигуленка.
Да разве все это может
быть сном, если у него такое ясное понимание происходящего!
Но, слава Богу, я здесь. Лишь бы успеть.

Он оглянулся на дорогу: на той стороне перекрестка уже взревела
перегретыми движками передняя застоявшаяся волна.
Тут же послышалось шипение открывающихся дверей, и Максимов с ужасом
осознал, как велико расстояние между ним и испытателем. Тот  добрался
до выхода и  по течению  вываливался из салона.
Максимов ринулся вослед. Только не опоздать, только успеть!
Как назло перед ним выросла бесформенная старуха, в накинутом на белый халат
сером плаще.

     -Уть общая, баба Варя! - крикнул Максимов, добиваясь безусловного
эффекта. Старуха, как ошпаренная, отодвинулась, освобождая узенький проход.
Протискиваясь, Максимов ощутил в ее переднем кармане твердый предмет,
по-видимому, шприц, но, к счастью,
без иглы. А тем временем, синий берет уже мелькал у передка автобуса.
Всзревел перекресток.  С того конца налетали первые счасливчики. Чей-то
локоть уперся ему в грудь, а боль резанула изнутри...
Только не просыпаться, мелькнуло в голове Максимова, когда он уже спрыгивал с
последеней ступеньки. Что он делает? Ведь он и вправду может проснуться
в  проклятой палате, - не зря же появилась бабка в белых одеждах.

Но как же остановиться! А вдруг там Рудольф Иосич, бесстрашный испытатель
троллейбусов... Эх Настя, Настенька, не судьба нам, видно, встретиться в этой
московской осени.

В последнее мгновение он успел схватить  бедолагу за плечо,
да так резко, что синий
потертый берет слетел на капот вынырнувшего из-за автобуса жигуленка.

- Рудольф Иосич! - вскрикнул Максимов и проснулся.




{*     *     *}



      Сейчас он уже остановил машину у стола заказов и, закрыв глаза, пытался
представить Настю. Выходило неопределенно и зыбко, но не смотря на это,
вопреки отсутствию конкретных форм, он каждой своей клеточкой вдруг
почувствовал ее внутри себя. Добившись полного эффекта,  вылез из
машины и хлопнул дверкой. Та, будто неродная, откскочила обратно.

Он еще раз посильнее ударил дверью, и она опять отскочила обратно.
Наконец, кое-как закрыл машину и  пошел в стол заказов.

   Через несколько минут огромный свадебный торт уже покоился в багажнике,
а Максимов заинтересовано разглядывал  желтый квадрат.
Осталось: встретить
Настеньку и еще какое-то непонятное дело номер восемь.


Максимов  взглянул на часы и аж присвистнул, -
времени оставалось в обрез.

 Ну-да в чем-чем, а в автомобильном вождении
Максимов знал толк. Прирабатывая на извозе в последние годы, он досконально
изучил все хитросплетения столичных улиц и гнал теперь переулками и дворами,
умело обходя автомобильные заторы.

         Все-таки на пересечении Ленинского и
Университетского попал в пробку, и потеряв десять незапланированных минут,
разнервничался от мысли, что Настя будет за него волноваться.
Господи! Вот ведь растяпа?! Опоздать на последнее свидание с невестой.
Эта мысль обожгла  горячей волной где то в груди как раз в тот момент,
когда он подполз к перекрестку, и зажегся желтый свет.

        -Ну нет! - в сердцах
крикнул Максимов и до упора прижал педаль газа, вылетая  под красный свет
на выскочившего из-за автобуса пешехода.

Столкновение казалось неизбежным, но в последний момент какая-то добрая сила
притормозила человека, и так резко, что с того слетела фуражка, да прямо на
максимовский капот.

Только остановившись у парадного подъезда, Максимов разглядел потертый
синий берет. Где-то он его видел раньше?
Но не стал долго ломать голову этим отвлеченным вопросом. Ведь
 там вверху, у полированной гранитной колонны, стояла Настенька
 и приветственно махала ему рукой. И он, обезумевший от счастья,
побежал вверх, и они долго стояли обнявшись, а
потом Максимов, преодолевая
сомнения, достал из кармана желтый листочек
и спросил:

     -Вот все сделал кроме последнего пункта. Ума не приложу,
что такое за дело номер восемь?

Настя взяла желтый листочек, посмотрела в него и призналась:

  -  Я вчера приписала.

  -Что же сие значит?- прислушиваясь к себе, насторожился Максимов.

   -Значит,  ох как значит, - уже сквозь радостный смех поясняла Настенька,
- значит "Узнать обалдевающее"! Вот! - добавила, потупив ясны очи.

     - Это как "обалдевающее", ведь это не по-русски? - он приготовился к самому
худшему.

    Настя вдруг перестала смеятся и со всевозможной серьезностью доложила:

     -Сегодня была у врача...

     Максимов сжался в комок.

      - ... у нас будет ребенок!

1995-1996

Вашингтон-Копенгаген


\section{{ Самолетная судьба}}











           У меня при  взлете  всегда  закладывает  уши.  Говорят,
     носоглотка плохая. Может быть, и так. Только летать все равно
     приходится, потому что страна  большая.  Да  и  нравится  мне
     летать. Я всегда поближе к окошку сажусь, леденец за  щеку  и
     смотрю-поглядываю,  как   проваливается   вниз   затвердевшая
     поверхность, взрыхленная человеческим гением. Не то и запоешь
     вдруг от радости шепотом, про себя,  что-нибудь  тревожное  и
     чувствительное. Эй, - кричишь потихоньку облакам,  -  Облака!
     Молчат  странники  вечные,  и  не  знаешь,  чего  еще  дальше
     добавить.

           В  то   прохладное   сентябрьское   утро,   снаряженный
     командировочным удостоверением, небольшим багажом  и  ворохом
     поручений,  я  отправлялся  в  южные  края.  Просвеченный   и
     намагниченный, первым ступил на самоходный трап.

          -Ваше место во  втором  салоне,  -  строго  предупредила
     стюардесса  и,  встретив  мой  добрейший  взгляд,  с  улыбкой
     добавила: - слева у окна.

         "Слева у окна"- повторял я,  проходя  по  пустому  салону
     Туполева сто пятьдесят четвертого, нагибаясь и  заглядывая  в
     иллюминаторы.  Оттуда  струился  хмурый  сентябрьский   свет,
     растворялся в таком же неживом  внутреннем  освещении,  и  от
     этого салон,  пока  еще  совсем  пустой,  казался  больничной
     палатой,   а   не   транспортным    средством.    Впечатление
     подкреплялось каким-то странным  аптечным  запахом,  источник
     которого вскоре выяснился.

         Упитанный крупный мужчина с черной бородой,  в  черном
     костюме, уже  расположился  в  моем  кресле  и,
     пристегнувшись  моим  ремнем,  неподвижно   смотрел   в   мой
     иллюминатор. Перед  ним  на  откидном  столике  лежала  горка
     таблеточных упаковок, возглавляемая пивного  цвета  флаконом,
     источавшим, как было ясно, тот самый резкий запах.  Я  слегка
     кашлянул  и  многозначительно  зашелестел  билетом.   Никакой
     реакции. Я еще раз повторил действие с  тем  же  результатом.
     Сзади напирали пассажиры и не   смея   далее
     препятствовать движению, я уселся рядом с черным человеком.

          Немного погодя попутчик оторвался от окна, скользнул
     по мне тревожным взглядом и произнес в пустоту:

          -Здесь как в больнице, всегда вспоминаешь о смерти.

          Веселенькое начало, подумал я и промолчал.

          -Простите, я, кажется,  занял  ваше  место,  -  искренне
     сожалел  черный  гражданин.  -   Но   я   должен   сидеть   у
     иллюминатора...-  он  приумолк  на  мгновение  и,   преодолев
     какие-то сомнения, добавил: - Иначе я могу пропустить.

          Нет, меня так просто не проймешь. Я развернул  вчерашнюю
     газету и уперся в однажды прочитанное место. Пропустить он не
     может. Ладно, бог с ним, в крайнем случае буду спать.

          -Хорошо , что вы - это вы, - не унимался мой  сосед.  -Я
     люблю спокойных людей, с ними легче преодолевать трудности.

          Я даже попытался  улыбнуться,  но  получилось  не  очень
     искренне, оттого стало  мне  еще  неуютнее, и  я  с  завистью
     посмотрел на переднее место,  где  крутой  коротко  стриженый
     затылок  случайно  знакомился  с   обладательницей   точеного
     профиля. Он уже попросил  у  соседки  ладошку  и  что-то  там
     выискивал.  Наверное,  линию  судьбы.  Я  неслышно  вздохнул.
     Удивительно,  сколь  полезны  несуществующие  вещи.   Судьба,
     провидение, -  какая чушь,  какое  высокомерие  предполагать,
     будто природа или сам господь Бог только и заняты тем, как бы
     поизвилистее предначертать несколько миллиардов  маршрутов  с
     известным концом. Стоп, поехали обратно.

          Загудели  турбореактивным   горлом   движки.   Защелкали
     ремнями пассажиры. Прошла проводница. Заставила убрать соседа
     склянки. Тот нехотя выполнил указание  и  прошептал  в  самое
     ухо:

          -Маршрут у нас опасный, южный, угнать могут,  а  самолет
     того.

          -Того чего? - я не выдержал, каюсь.

          -Старенький   самолетишко,  -  он  с  силой  надавил  на
     пластмассовую обшивку и та  сухо  хрустнула.  -Полный  износ.
     Даже не взлетим, наверное.

          -Взлетим, - с наигранным энтузиазмом решил я перехватить
     инициативу, но гражданин в черном не сдавался.

          -А вы заметили, какие глаза у стюардессы?

          -Нормальные глаза,  -  втягивался  я  понемножку.  -Даже
     очень ничего глазки.

          Какие там глазки, я, честно говоря, не запомнил.

          -Ну да, меня не проведешь. Тревожные глаза. Я ей прямо в
     зрачок заглядываю, а она даже не моргнет. Не иначе как что-то
     случилось. Вот уже сколько стоим, а  ни  с  места.  Куда  она
     исчезла? Наверное, переговоры ведут.

          В дверях появилась бортпроводница, и я криво ухмыльнулся. Но
     радость моя была недолгой. Стюардесса нагнулась  и  откуда-то
     снизу вынула спасательный жилет.

          -Уважаемые пассажиры! Часть  нашего  маршрута  пролегает
     над водной  поверхностью...  -  справа  что-то  заскрипело  и
     навалилось тяжелым прессом. Бородач,  упершись  рукой  в  мой
     локоть, приподнялся, насколько позволял  ремень,  и  голодным
     зверем следил за неуклюжими пассами бортпроводницы.  Я  видел
     только улыбающееся  девичье  лицо  с  холодными  равнодушными
     глазами. Когда она перешла к подаче звукового сигнала, что-то
     там у нее под мышкой заело. Да бог с ним, с сигналом, подумал
     я, если что, то и свисток не поможет. Я вздохнул и  попытался
     выдернуть руку из-под соседа. Но где там -  тот  держал  меня
     мертвой хваткой каменного гостя.

          -Вот оно,  ружье,  -  трагически  произнес  гражданин  в
     черном.

          Последние слова, произнесенные  чуть  громче,  привлекли
     внимание соседки с переднего ряда. Она  повернулась,  впрочем
     не вынимая ладошки из лап ухажера, и спросила, глядя на  меня
     в упор:

          -Какое ружье?

          -Ружье из первого акта,  -  пояснил  я  голосом  соседа.
     Точнее,  пояснил  сосед,  а  я  лишь  открывал  рот,  пытаясь
     оправдаться не за свои слова. Она удовлетворенно  хмыкнула  и
     отвернулась.

          -Теперь обязательно выстрелит, -  продолжал  разжевывать
     сосед. -Только, я думаю, до моря-то мы не дотянем. Если  даже
     и взлетим, в чем я глубоко сомневаюсь...

          Наконец  стюардесса  вытащила  свисток  и  пронзительным
     судейским сигналом продемонстрировала спасательное средство в
     действии.  Кто-то  громко   и   весело    засмеялся,   кто-то
     зааплодировал, я, честно говоря, тоже хохотнул, а  мой  сосед
     замолк  и  насупился.  Погодя  самолет  тронулся   и,   мягко
     подпрыгивая  на  бетонных  стыках,  попятился  назад.  Черный
     человек намертво врос в иллюминатор, так что смятая  курчавая
     бородища  расплющилась  и  теперь  поблескивала  серебристыми
     нитями из-за обоих лопоухих ушей. Эх, охота же  вот  так  вот
     человеку маяться, - подумал  я,  достал  леденец  и,  откинув
     голову на спинку,  уставился  в  потолок.  В  пожелтевшем  от
     времени  пластмассовом  небе   ярко  светилось   "Пристегнуть
     ремни.Не курить". Захотелось курить.

         Я закрыл глаза и  увидел
     огромное сигарообразное  тело,  эдакую   алюминиевую   трубу,
     плотно населенную живыми существами. От  каждого  существа  в
     хвостовую часть тянулся провод, а может быть, трос  ,  и  там
     позади  все  это  сплеталось  в   один   стожильный   кабель,
     выходивший   через   специальное   отверстие   в   окружающее
     пространство, в неведомые глубины и там к чему-то  прикрепленный.
     Труба взвыла, задрожала и вдруг со  свистом  рванулась  вдоль
     своей  оси.  Казавшийся  абсолютно  нерастяжимым   гигантский
     кабель  не  препятствовал  движению,  а  без  всякого  трения
     вытягивался наружу,  подобно  тому,  как  выползает  фарш  из
     мясорубки.   Упругое   разноцветное    месиво    поблескивало
     лакированными  боками  и  его  хотелось  потрогать  или  даже
     лизнуть. Странная мысль, не правда ли, пришла мне  в  голову?
     Впрочем, не такая уж  и  странная,  если  учесть  мое  особое
     состояние. Ведь одна из жил заканчивалась на мне  и  она  тем
     самым была  моей  частью   и  одновременно  частью  всеобщего
     кабеля, так остроумно вложенного в трубу. Труба тем  временем
     набирала скорость, кряхтела, стонала,  пытаясь  обрести  свое
     тяжелое тело. Я тоже начал пыхтеть, сопереживая дерзкой мечте
     трубы  о  свободном  полете.  Меня  терзали  сомнения.   Если
     стожильное чудище вырастает  из  трубы,  вещественные  запасы
     которой ограничены, то следуя закону сохранения массы,
     не сойдет ли она вся  на  нет,  прежде
     чем наступит новая фаза? Да и применим ли  в  моем  положении
     хоть какой-нибудь закон сохранения?  Я  даже  потрогал
     свой серенький проводок, пытаясь установить,  не  уменьшается
     ли он в диаметре. Здесь напряжение достигло  предела.  Что-то
     подо мной затряслось, потом гулко хлопнуло, последняя  волна,
     как  судорога, пронеслась  по  трубе, и   разноцветный   сноп
     изогнулся к небу. Мы мчались вверх по второй  стороне  тупого
     угла. Я покрепче схватился за свой отросток и  открыл  глаза.

      Черный человек уже оторвался от окна. Я  посмотрел  вослед  и
     обнаружил, что с силой сжимаю запястье соседа.

          -Простите, я,  кажется,  уснул,  -  соврал  я  и  громко
     сглотнул накопившуюся во рту сладость.

          -Уснул, - не без зависти, как мне  показалось,  повторил
     сосед. -Уснуть, когда жизнь, можно сказать, на волоске. Да  у
     вас железные нервы!

          -Отчего же на волоске, - как можно спокойнее возразил я.

          Мой сосед с победным видом, не говоря ни слова, ткнул  в
     обшивку  чуть  повыше  иллюминатора.   Я   присмотрелся.   По
     бугристой поверхности, вверх наискосок,  тянулась  извилистая
     линия  длиной  сантиметров  тридцать.  Впрочем,  вверху   она
     исчезала под  стыком  багажника,  и  неизвестно,  на  сколько
     продолжалась там. Была ли это  трещина  или  просто  глубокая
     царапина?  Не  ясно.  Чтобы  выяснить  это,  необходимо  было
     проверить  ее  каким-нибудь   острым   предметом,   например,
     сковырнуть ногтем. Но это было бы уже слишком. Уж  очень  мне
     не  хотелось  показывать  соседу,  будто  все  его   страшные
     подозрения возымели на меня хоть малое действие. Да и  просто
     было бы смешно перед  остальными  пассажирами.  Я  напряг  до
     предела  зрительную  память,  пытаясь  установить,  была   ли
     трещина до взлета, но с достоверностью  ничего  не  вспомнил.
     Наверняка была, просто  не  нужно  было,  вот  и  не  обратил
     внимания.   Так   если    ко    всему    приглядываться    да
     прислушиваться!.. Я прислушался и тут же  обнаружил  странное
     подвывание на фоне монотонного турбореактивного  гула.  Стоп,
     назад.

          -Царапина древняя,  -  равнодушным  голосом  пояснил  я,
     -наверняка кто-нибудь до нас зонтиком случайно задел...

          -Зонтиком, - возмутился черный человек. -Да  я  тут  все
     обнюхал, целехонька была.

          -Значит, не заметили, - отрезал я, а сам подумал: это же
     надо было заранее прийти специально  обследовать  самолет.  А
     действительно, как это он  успел  меня  опередить?  Ведь  его
     точно не было ни на регистрации, ни тем  более  на  контроле.
     Откуда он вообще свалился на мою голову?  А  может  быть,  он
     специально здесь? Да, да, специально меня  пугает.  И  костюм
     черный нарочно надел, и место  мое  занял,  и  бороду  черную
     приклеил...  Я  бодренько  самоиронизировал,  но  действовало
     плохо. С другой стороны, если он просто  пуглив  и  настолько
     мнителен, что сводит случайные факты, и даже не факты, а так,
     подозрения,  в  основание  главной  гипотезы  о  ненадежности
     самолета, то вряд ли можно  о  всех  подозрениях  делиться  с
     окружающими. Это ж сколько надо иметь мужества, чтобы  лететь
     на обреченном самолете! Правда, не кричит он на весь самолет,
     разве что разок сказал погромче, а так все для  меня  одного,
     для спокойного человека,  с  которым  легче  преодолевать
     трудности.

          Тем временем самолет, трепыхаясь  и  болтаясь,  пробивал
     толстый облачный слой.  Леденец  мой  истаял,  и  уже  начало
     пронзительно давить на уши. Я судорожно  достал  следующий  и
     заодно предложил соседу.

          -Спасибо, не люблю сладкое, - отказался черный человек.

          -Я тоже не очень, но для ушей полезно, - оправдывался я.

          -У меня  прекрасная  носоглотка,  -  он  достал  носовой
     платок и громко, со свистом высморкался.  Кое-кто  оглянулся,
     даже соседка спереди посмотрела  на  меня  с  отвращением.  Я
     улыбнулся и пожал плечами. Она же отвернулась, шепнула что-то
     на  ухо  соседу, и  они  весело  рассмеялись.  Тут   тряхнуло
     по-настоящему. Казалось,  могучий  гигант  снаружи  схватился
     ручищами за крылья и принялся вытряхивать душу из самолетного
     объема.  Ударил  колокол,  с  малиновым   звоном   посыпались
     осколки, справа по диагонали хлопнула крышка багажника и вниз
     полетели незакрепленные предметы.

          -Щас как хряснет пополам, - нудел над ухом сосед.

          -Значит, судьба, - процедил я сквозь зубы и, не закрывая
     глаз, опять увидел летящую трубу. Все ясно. Труба  -  чепуха,
     образ, но почему же она так сложно устроена? Для чего  к  ней
     приделаны эти липкие  провода?  Да  и  не  провода,  а  такие
     прозрачные  трубки,  по  которым  струится  жидкое  вещество.
     Зачем, кто свел  их  воедино,  как  ему  удалось  так  плотно
     упаковать  нас  в  цилиндрическое  пространство?  Я  потрогал
     розовый отросток соседки, он был теплый и слегка пульсировал.

          -Судьба,  говорите,  -  черный  человек  тоже   потрогал
     розовый отросток.  -Да,  похоже.  Наши  судьбы  протянуты  из
     прошлого и сведены воедино здесь в салоне.  И  когда  самолет
     хряснет пополам, в одно мгновение оборвется связь.

          Вот  как  -  прошлое  и   будущее   связаны,   напрямик,
     механически. Появилась бортпроводница,  опутанная  с  ног  до
     головы сиреневым удавом. Когда она подняла  выпавшие  вещи  и
     попыталась закинуть их на верхнюю полку, я заметил, что  удав
     впился ей под грудь, в то самое место, откуда  она  не  могла
     достать звуковой сигнал.

          -А  не  кажется  ли  вам,  что  фатум  и  авиакатастрофа
     несовместимы? - я решил отвлечь соседа умным разговором.

          -Как  это  несовместимы?  -  он  взглянул  на   меня   с
     нескрываемым  любопытством,  но  тут  же  перевел  взгляд  на
     бортпроводницу.

          Останавливаться было нельзя, и я перешел в наступление:

          -Посудите сами. Допустим, наш авиалайнер, - я специально
     перешел  на  высокий  стиль,  -потерпит  крушение.  -  Черный
     человек хмыкнул со знанием дела. -Нет, обратите внимание ,  я
     лишь теоретически допускаю такую возможность. Итак,  огромный
     серебристый лайнер разламывается как хлебный батон пополам  и
     гибнут все пассажиры. - Господи, что  я  несу,  пронеслось  в
     голове.  -Итак,  что  же  означает  гибель   ста   пятидесяти
     пассажиров с точки зрения фатума?

          -Что? - не выдержал сосед.

          -С точки зрения  полной  предопределенности  судьбы  это
     означает, что каждому из сидящих  вокруг  нас  пассажиров  на
     роду было написано погибнуть в авиакатастрофе.

          -Правильно, - обрадовался черный человек.

          -То есть у вас, у меня, и у той  хорошенькой  девушки  с
     точеным профилем, -да бросьте вы этот шланг, - я шлепнул  его
     по руке и неторопливо продолжал,  -и  у  ее  соседа,  крутого
     затылка, и у стюардессы, и у всех наших  попутчиков  на  руке
     нарисовано одно и  то  же:  неудачный  полет  хмурым  осенним
     утром. А теперь  представьте,  какова  вероятность  случайной
     встречи ста пятидесяти человек с одинаковой судьбой.

          -Какова?

          -Вероятность практически равна нулю.

          -Значит, судьба. - Негодяй оказался  сообразительным.  Я
     отмерил его ненавидящим взглядом, с каким-то даже злорадством
     отметил толстый черный  шланг,  высунувшийся  из-под  черного
     пиджака соседа, и уточнил:

          -Судьба судеб!

          В тот же миг все пропало. Я моргал, тер глаза, но ничего
     не видел. Исчезло все, исчез сосед,  исчез  самолет,  исчезла
     даже труба, нашпигованная траекториями человеческих судеб.  Я
     испугался настолько, что перестал скрывать это. Да и от  кого
     скрывать, все пропало, сошло  на  нет.  Господи,  за  что?  Я
     просто летел в командировку, по делу, по обязанности.  Откуда
     все это наваждение, эта проклятая труба, эти приторные  связи
     между прошлым и черт  его  знает  чем...  А  теперь  сплошная
     темень.  А  вдруг  этот  негодяй  оказался  прав,  и  мы-таки
     разбились, и теперь уже все кончено? Я присмотрелся. Кажется,
     стало светлеть. Во всяком случае, я почувствовал вокруг  себя
     покатые  круглые  стены  и  понял,  что  нахожусь  в  длинном
     туннеле. Подозрение  вскоре  подтвердилось  слабым  мерцающим
     светом прямо по курсу. Да, я продолжал лететь,  наверное,  по
     инерции. Хотя , если я всего лишь моя душа, то при чем  здесь
     инерция? На всякий  случай  пошарил  вокруг  себя  в  поисках
     связующих с прошлым приспособлений и обнаружил лишь аккуратно
     срезанный отросток. Все ясно: в плотном облаке мы столкнулись
     с встречным самолетом, мгновенная  безболезненная  смерть,  и
     теперь наши души летят сами по себе в светлое благоустроенное
     место. Бледное мерцающее пятно по курсу быстро росло и вскоре
     превратилось  в  сверкающий  до  боли  в  глазах,  освещенный
     прямыми солнечными лучами иллюминатор.

          Мы прорвались, мы взлетели. Сияло утреннее солнце,  тихо
     сопели движки, мы улетали   подальше  от  слякоти  и  страха.
     Погасло, растворилось в летнем свете желтоватое  напоминание.
     Мой черный человек, удивленно крутил головой,  как  будто  не
     верил своим  глазам.  Я  же  благородно  отмалчивался,  наивно
     полагая, что теперь, здесь, по эту сторону облачного слоя,  в
     почти безвоздушном пространстве он успокоится, а быть  может,
     уснет. Но где там. Едва  я  попытался  зажечь  сигарету,  как
     началось сызнова:

          -Все-таки четыре двигателя надежнее, чем три. Если  один
     откажет, не дотянем.

          В ответ я звонко щелкнул  замком  ремня  безопасности  и
     невозмутимо откинул спинку кресла. Сигарету,  скрепя  сердце,
     спрятал обратно. Сосед же мой ремня не отстегнул, а наоборот,
     когда по  микрофону  объявили,  что  наш  полет  проходит  на
     соответствующей высоте  с  соответствующей  скоростью,  а  за
     бортом минус шестьдесят пять градусов Цельсия, затянул ремень
     потуже. Уснуть бы и проснуться  на  земле,  размечтался  я  и
     вспомнил, как однажды проспал начало снижения и был  навсегда
     раздавлен страхом перед болью в ушах. Да, не спится трусу.  Я
     со стыдом вспомнил трубу и глупый разговор о судьбе.  Неужели
     я испугался? Ну и что? Ведь как трясло.  Трясло  как  обычно,
     просто не надо  слишком  сосредотачиваться.  Я  посмотрел  на
     трещину в обшивке, и мне показалось - она стала пошире.  Нет,
     ерунда,  нужно  отвлечься,  нужно  занять   себя   чем-нибудь
     несущественным,  как  это  делает  парочка  впереди.   Солнце
     прогрело внутренности самолета, стало  тепло  и  даже  жарко.
     Девушка сняла плащ и голым локотком касалась  своего  соседа.
     Может быть, не зря судьба их свела вместе? Может быть, судьба
     подарила их друг другу в  воздухе  в  награду  за  что-нибудь
     хорошее там, в прошлом? А кого подарила мне судьба и за что?

          Я поглядел краем глаза на соседа. Теперь наступила новая
     фаза. По  тому,  как  ходили  ходуном  крылья  его  огромного
     мясистого носа, стало ясно - он переключился на обоняние.

          -Кажется,  горим, -  почти  уверенно  прошептало  черное
     чудовище.

          Я принюхался и отчетливо,  даже  при  своей  носоглотке,
     ощутил запах паленого.

          -Ничего не слышу, - я приготовился  к  новому  испытанию
     судьбы.  Со  стороны  пилотской  кабины  открылась  штора   и
     появилась  с побелевшим от  страха  лицом   стюардессса.  Она
     озабоченно,  не  удосужившись  даже  улыбнуться   пассажирам,
     быстро прошла в хвостовую часть самолета. Запах  усилился  до
     таких пределов, что не признавать его существование  было  бы
     просто смешно.  Потом  сзади,  по  центру  салона  потянулась
     голубая  прожилка  дыма.  Чуть  позже  еще  и  еще.  Знакомая
     картина, мелькнуло в мозгу.

          -Да, на  сигаретный дымок-то не  похоже,  -  с  каким-то
     радостным   самоистязанием   пропел   сосед,   упреждая   мои
     возражения. Что и говорить, не табаком пахло.

          -Вот  она,  ваша   судьба   судеб,   как   вы   изволили
     надсмехаться, злодейка  злодеек.  Нет  уж,  пардон,  я  скажу
     по-другому: одна паршивая овца все стадо портит.

          -Причем тут овца? - почти задыхаясь от дыма, сохранял  я
     человеческое достоинство. - Какая овца?

          -Та, у которой на руке написано погибнуть в самолете,  -
     изрек черный человек и нагло сказал: - Дайте  руку.  -  Я  от
     неожиданности протянул ладонь. Потом вдруг опомнился, но  тот
     уже вцепился. -Так и есть, смотрите,  вот  линия  жизни,  вот
     излом, обрыв,  крушение...-  Я  присмотрелся  и  увидел  лишь
     однобокое дерево с ветвями по правую  сторону,  а  мой  сосед
     докончил, как отрезал: -Ваше дело - труба!

          Сзади  послышалось  тележное   поскрипывание,   пронесся
     радостный вздох. Я повернулся. Наша самолетная хозяйка, уже в
     белом переднике и чепчике, катила, подталкивая  перед  собой,
     дымящийся аппетитным куревом  обед.  Неожиданное  и  в  общем
     приятное  явление  подействовало  на  меня  самым  удручающим
     образом. Я оцепенел. Нет, ей-богу,  лучше  бы  в  самом  деле
     случился пожар, такой небольшой, локальный, бывает же  так  -
     короткое замыкание, проводка плавится, страшно, но не опасно,
     мы бы вместе с экипажем  огнетушителями  потушили.  Но  обед,
     откуда, зачем, после всего пережитого?

          Я недвижимо сидел, мрачно глядя на блистающий солнечными
     зайчиками алюминиевой фольги нераспечатанный бифштекс.  Рядом
     на подлокотниках лежали мои обессилевшие руки. Чуть подальше,
     слева, с отчаянным урчанием доедал отмеренное аэрофлотом мясо
     хиромант. Я глядел перед собой, а видел не серебристый пакет,
     не белой пластмассы одноразовый прибор из трех  названий,  не
     красивый,  цвета  знамен   французской   республики   пакетик
     горчицы, а черную лохматую бороду, обильно смазанную животным
     жиром.  Подлец  ел  с  аппетитом.  Ловко  пододвигал  ножиком
     картофель, посыпал перцем, солил, нарезал  небольшие  ломтики
     бифштекса рубленого, сламывал белый хлеб, виртуозно намазывал
     сливочным маслом и запивал минеральной водой. Да что  же  это
     такое? - жаловался  я  про  себя.  -  Нужно  что-то  сделать,
     совершить хоть малое, но реальное действие. Я, собрав в кулак
     остатки своей  слабой  воли,  чуть  не  кряхтя,  потянулся  к
     столику.  Громко,  как  самолетная  обшивка,  захрустела  под
     пальцами еще теплая фольга. Снизу она оказалась  горячее,  но
     я, обжигая пальцы, сдернул крышку и ужаснулся. Из-под  крышки
     в тот же миг вылетели черные бабочки и,  не  отлетая  далеко,
     закружились над куском антрацита. Тем временем сосед покончил
     с  обедом,  тщательно   вытер   бороду,   приспустил   ремень
     безопасности и выдохнул:

          -Кормят как на убой.

          Я был окончательно  раздавлен.  Не  очередной  идиотской
     шуточкой,  а  бифштексом,  и  даже  не  самим  до   основания
     выгоревшим куском мяса, а тем совпадением, той зверской игрой
     случая, по которой именно мне  он  и  достался.  И  тут  меня
     осенило. Ведь это же не мой бифштекс, это не мое  место,  это
     место негодяя в черном, и бифштекс его, и  следовательно,  не
     я, а он, он - та самая паршивая овца, из-за которой мы, может
     быть, все погибнем! Но погоди же, черный  человек.  Я  загнал
     бабочек обратно под крышку, поблагодарил вежливо стюардессу и
     решил действовать.

          Первым  делом   я   демонстративно   пристегнул   ремень
     безопасности. Потом с интересом  оглянулся  вокруг.  Трещина,
     так умело обнаруженная соседом, расползлась в  полпальца.  Не
     громко, но и достаточно ясно я  обратил  внимание  соседа  на
     бесспорные факты. Ничто не  ускользнуло  от  моего  внимания.
     После упоминания о трещине я поделился с  соседом  некоторыми
     соображениями по части разгерметизации  на  высоте  в  десять
     тысяч метров. Ясно было, что внешняя  оболочка  самолета  уже
     наполовину потеряла  свои  защитные  свойства.  Иначе  откуда
     свежий  воздушный  свист   и   горка   снега   между   стекол
     иллюминатора? Потом я закурил  сигарету  и  как  бы  случайно
     начал стряхивать пепел на мягкие ковры. Сосед  мой  притих  и
     даже оцепенел.  Вдохновленный  удачным  началом,  я  пошел  в
     наступление. Я ему припомнил все: и  угонщиков,  и  ружье,  и
     движки. И про то, как  действует  группа  захвата,  и  насчет
     случайных  пусков  боевых  ракет  класса  земля-воздух,  а  в
     довершение всего  вызвал  стюардессу,  попросил  спасательный
     жилет и тут  же  под  смех  пассажиров  его  надел.  Смейтесь
     ,смейтесь, кричал я соседке,  показывая  язык.  Я  спятил  от
     удовольствия - мой черный человек был ни жив  ни  мертв.  Тем
     временем самолет как-то странно дернулся и  начал  потихоньку
     снижаться. Рановато, пронеслось в голове,  еще  добрых  сорок
     минут до посадки.  Я  прислушался.  Не  знаю  как,  но  резко
     изменился  режим  работы  двигателя.  Собственно,  и   работы
     никакой не было. Осталось одно - долгая протяжная  сирена,  с
     постепенно возрастающим кверху голосом.

          -Снижаемся? - то ли спрашивая, то ли сообщая,  вскрикнул
     я и, подтолкнув соседа локтем,  прибавил  загробным  голосом:
     -Падаем.

          Тот не реагировал. Я приподнялся и заглянул ему в  лицо.
     Черный упругий ус периодически поднимался и опускался в  такт
     его дыханию - он спал! Мерзавец, он спал, он все  проспал.  Я
     прислушался. Нет, не появляется привычное  моторное  урчание.
     Не возвращается на исходную высоту серебристая машина. Я  уже
     потерял добрую половину своего веса и  сделал  невероятное  -
     осторожно полез к соседу за пазуху. Мне  нужно  ,  смертельно
     необходимо узнать, кто он, у него должно  быть  имя.  Дьявол,
     леший,  Люцифер?  Я  нащупал  толстый,  натуральный   кожаный
     бумажник черного  цвета.  Э,  какой  толстосум!
     Ну-ка, посмотрим, что это? Ах ты, баловень судьбы! Я  вытащил
     на  свет  аккуратно  сложенную,  обернутую  черной  резинкой,
     какими  затягивают  полиэтиленовые  пакеты   в   универсамах,
     толстую пачку купюр. Нет, не купюры это, глянь поближе.  Я  с
     ожесточением  сорвал  резинку...  Фью  -   свистнули   мы   с
     самолетом. Из рук веером полетели  разноцветные  листочки.  Я
     лихорадочно хватал по одному и читал.  Билет  первого  класса
     Москва  -  Минводы,  билет  экономического  класса  Токио   -
     Нью-Йорк и обратно. Так, дальше,  местная  авиалиния  Киев  -
     Житомир,  роскошный  глянцевый  билет  Транс-Уорлд   Эйрлайнс
     "Сингапур -  Монреаль" с посадкой во Франкфурте-на-Майне. Еще, еще
     десятки,  сотни  фантастических   маршрутов.   Ах,   каналья,
     попался, не скрывая возмущения, кричал я во  все  горло.  Мой
     хриплый, надсадный крик бешено метался по алюминиевой  трубе.
     Ее  фаршированное  тело,  уставшее  от  полета,   накренилось
     навстречу отвердевшему планетному диску.  Ах,  прохвост,  ах,
     самолетный  паразит  -  возмущению  моему  не  было  предела   -
     нашел-таки где испытывать  судьбу,  подлец.  Сейчас,  сейчас,
     погоди  -  я  шурудил  вокруг  себя,  подыскивая   подходящий
     предмет.  Страшно  мешали  судьбоносные  шланги.   Видно,   в
     самолете началась паника, и они сплелись в  один  хаотический
     змеиный клубок.  Не  зря  запрещают  ходить  по  самолету,  -
     мелькнула полезная мысль. Наконец под ногами  я  нащупал  то,
     что искал. Я  знал,  я  прекрасно  понимал,  как  быстротечно
     падение трубы. Я  торопился  ,  пытаясь  грызть  целлофановый
     пакет и одновременно следить  за  звуком  свободно  падающего
     тела. Целлофановый пакет хрустнул в последний раз, и в  руках
     моих оказался одноразовый, абсолютно стерильный пластмассовый
     нож. Я его согнул  для  проверки  несколько  раз  и  понял  -
     выдержит.

          Оглянулся. В суматохе я потерялся, вернее, потерялся мой
     сосед.  Ладно,  такого  пластмассовым  ножиком  все  одно  не
     возьмешь - кожа толстая.  Я  начал  перебирать  трубки  тока.
     Бежевые, золотистые,  шоколадные,  нет,  не  то,  а  вот  моя
     серенькая - я  ласково  погладил  прозрачное  приспособление.
     Так,  вот   и   розовенькая,   если   спасемся,   обязательно
     познакомлюсь  -  поклялся,  стоя  на  коленях.  Так,  горячо,
     близко, вот она, бесовская, ишь, нефть гонит,  сволочь.  Меня
     охватило сомнение - вдруг не возьмет? Я прижал ее, скользкую,
     холодную к груди и принялся за  дело.  Потихоньку  подползая,
     усердно, с чувством правоты совершаемого  действия  я  пилил.
     Так узник пилит решетку проклятой тюрьмы. В трубе  потемнело,
     похоже, мы уже врезались в облако и до  поверхности  осталось
     километра три, не больше. Теперь я пилил на ощупь, полз,  как
     крот в полумраке. Вокруг стоны, крики. Господи, заведется  же
     такая дрянь в самолете, несчастье интернациональное. Скольких
     людей  напугал,  подлец,  сколько  душ  загубил,  а  на   мне
     остановишься. Жур, жур  -  в  лицо  ударила  слабая  струйка.
     Взяла,  взяла,  радостно  билось  в  груди.  Погоди,  я  тебя
     сэкономлю. Надеть спасательные жилеты! - крикнул я в салон, -
     щас зальет. Уже било, как из артезианской скважины. Еще  одно
     усилие, хрустнул, сломался ножичек, но  и  шланг  остался  на
     соплях. Я встал ,  распрямился  в  полный  свой  человеческий
     рост, поднял змеюку и с размаху об колено  перешиб  проклятое
     устройство. Пассажиры ахнули, а самолет в  одночасье  взревел
     тремя газотурбинными двигателями и выправил курс на юг.

          Позже, когда мы шли по взлетной  полосе  у   берега  еще
     теплого моря и бархатный ветерок трепал ее короткую челку,  я
     подошел к ней и познакомился.  А  черного
     человека мы никогда не вспоминаем - ведь она  его  даже  и  не
     видела.

       1991


\end{document}


